---

Меню   *   Мій ЖЖ   *   Фотоновини   *   Проблемы НТР   *   Мечты о машинном переводе   *   Відтінки культури   *   Скарби нашої землі   *   Здорове життя   *   Рідний край   *   Мій рідний Ніжин   *   Погляди на Київ   *   Київські шляхи   *   Битви за рідну землю   *   Бабин яр   *   Походження Києва   *   Глобус України   *   Наші мандрівки   *   Наші Карпати   *   Люди   *   Родовід Лисенків та Біланів   *   Життєпис   *   Мой сын Олег, пилот   *   По следам Добрыни   *   Леонід Глібов   *   Станiслав Лем   *   Юрiй Лисянський   *   Георгiй Малаков   *   Олена Телiга   *   Вiктор Суворов   *   Карел Чапек   *   Ukrainian Aeneide   *   Ukrainian FolkArt   *   VirtualTourist

---

Анатолий Членов По следам Добрыни Russian - English, Spanish, German, French Translation       More Russian Translation

---

Точка зрения: Лев Гумилёв. Древняя Русь и Великая Степь. ВОСТОЧНЫЕ СЛАВЯНЕ, НО ЕЩЕ НЕ РУСЬ ...локализации А.А.Шахматова подтвердились. Работами украинских археологов и историков установлены ареалы археологических культур славянской прародины и уточнены датировки[32]. Начало славянского расселения - эпоха зарубинецкой культуры. Славяне двигались от верховья Вислы на юг, в Поднепровье, и на север, к верховьям Днепра, Десны и Оки; в III-V вв., в период "готских войн", - на юг, до Дуная и в степное Причерноморье, на северо-восток - на днепровское левобережье. Причинами миграции предложено считать демографический взрыв и исчерпание фонда свободных земель[33], но кажется парадоксальным, что мотив - желание жить - был связан с повышенной воинственностью, а ведь на войне риск гибели велик. В VI в. славяне продолжали распространяться на запад, через проходы в Карпатах до Тиссы, вверх по Дунаю и в междуречье Вислы и Одера[34], и на юг - в 550-551 гг. они форсировали Дунай и к IX в. заняли "всю Элладу"[35], а часть их перебралась в Малую Азию. Как ныне установлено, славяне не были аборигенами Восточной Европы, а проникли в нее в VIII в., заселив Поднепровье и бассейн озера Ильмень. До славянского вторжения эту территорию населяли русы, или россы, - этнос отнюдь не славянский. Еще в Х в. Лиутпранд Кремонский писал: "Греки зовут Russos тот народ, который мы зовем Nordmannos - по месту жительства" - и помещал этот народ рядом с печенегами и хазарами на юге Руси[36]. Скудные остатки языка россов - имена и топонимы - указывают на их германоязычие. Название днепровских порогов у Константина Багрянородного приведены по-русски: Ессупы, Ульворен, Геландра, Ейфар, Варуфорос, Леанты, Струвун - и по-славянски: Островунипрах, Неясить, Вулнипрах, Веруци, Напрези. Бытовые навыки у славян и русов были тоже различны, особенно в характерных мелочах: русы умывались перед обедом в общем тазу, а славяне - под струей. Русы брили голову, оставляя клок волос на темени, славяне стригли волосы "в кружок". Русы жили в военных поселках и "кормились" военной добычей, часть которой продавали хазарским иудеям, а славяне занимались земледелием и скотоводством. Авторы Х в. никогда не путали славян с русами[37]. Но при этом нельзя считать русов скандинавскими варягами, так как последние начали свои походы в IX в., а русы известны как самостоятельный этнос авторам VI в. Иордану и Захарии Ритору. Единственной непротиворечивой версией является заявление епископа Адальберта, назвавшего княгиню Ольгу царицей ругов, народа, западная часть которого погибла в Норике и Италии в V в., а восточная удержалась в Восточной Европе до Х в., оставив в наследство славянам династию и название державы. Этот факт наводит на размышления. Археологами древние славяне сопоставляются с черняховской и пеньковской культурами, причем отмечается смешанный этнический состав носителей этих культур; от Задунавья на юго-западе до Курской земли на северо-востоке, от Южного Полесья до Северного Причерноморья [38] во II-V вв. кроме славян жили дако-фракийцы, сарматы [39] и, возможно, готы[40], но после нашествия гуннов остались только славяне, смешавшиеся в VI-VII вв. с гото-дакийскими племенами[41]. Возможности археологии ограниченны. Эпоху можно определить удовлетворительно, но этнический состав - невозможно (а антропологически !? - В.Лысенко). Материальная культура перенимается соседями легко, ибо зависит от ландшафтных условий и уровня техники, а здесь и то и другое совпадало. Обряд погребения показывает культ, но ведь религия не всегда однозначно соответствует этносу. Важнее другое: славянская культура VI-VII вв. отличается от черняховской. Исчезают трупоположения, могилы беднеют. Короче говоря, более древние культуры и их носители были субстратами быстро растущей славянской целостности, находившейся в фазе этнического (пассионарного) подъема. Поэтому в славянских погребениях можно видеть не повторение ранних культур, а их синтез"[42]. Но процесс славянского этногенеза был нарушен вторжением с востока. Хиониты, населявшие берега низовий Яксарта (Сырдарьи), спасаясь от тюркютов, бежали в Европу, где стали известны под именем авар, или обров[43]. Это был древний этнос, наследие легендарного Турана, и юные восточные славяне стали жертвой старого хищника. В 602 г. авары напали на антов - восточных славян, бывших союзниками Византии[44]. Именно тогда имя антов исчезает из исторических источников[45]. С тех пор исчезло славянское единство, потому что обры отделили южных, балканских славян от северных, или прибалтийских, - венедов. Остатки антов, по-славянски полян[46], объединились с этносом русов, которых немецкие хронисты Х в. считали ответвлением ругов. Слияние полян и русов в единый этнос осуществилось лишь в Х в., что проявлялось в образовании государства, называемого в наше время "Русь в узком смысле"[47], потому что оно не включало в себя большинство славянских племен Восточной Европы, завоеванных и покоренных позднее, о чем пойдет речь ниже. Таким образом, перед нами сочетание двух самостоятельных процессов: природного феномена - этногенеза, начавшегося в I в., - и социального - построения государства, нарушавшегося троекратно: готами, аварами и норманнами - и осуществленного фактически лишь в XI в. при Ярославе Мудром. Это начало "государства русского", или, точнее, "Киевского каганата", как его именовали современники, например митрополит Иларион в своём знаменитом Слове о законе и благодати, приходится не на фазу подъема пассионарности, не на фазу перегрева и даже надлома, а на инерционную фазу, которой свойственно интенсивное развитие литературы и искусства, что и заслонило от позднейших историков эпохи героических свершений, преодоленных бедствий и неописанных побед: ...между 755 и 790 г.г. русы пришли в Крым из Доно-Донецкого ареала, это были потомки россомонов, сражавшихся с готами, будучи союзниками гуннов[17]. Они были неоднократно описаны арабскими и греческими авторами как этнос, живший около славян, но отличавшийся от последних языком и обычаями. Слились русы и славяне только при Владимире Святом, в Х в. До этого времени русы были самостоятельным народом, хорошо известным в Германии. Немецкие хронисты называли их руги, а Ольгу - Regina rugorum. Процесс слияния начался в IX в.[18], но был долог и тернист[19]. VII. Разрастание химеры (839-898) 37. ЧЕТЫРЕ КАГАНАТА Состояние Восточной Европы в конце VIII в. характеризовалось Людовиком Немецким в письме к Василию Македонянину (871 г.) как сосуществование четырех каганатов[1]: Аварского[2], Норманнского [3] (т.е. Русского), Хазарского и Болгарского (на Дунае, ибо камского Великого Булгара Людовик не знал). Эти каганаты, как и три империи (включая халифат), были наследием минувших пассионарных толчков. Им предстояло выдержать ударную волну новой вспышки этногенеза. ...Болгарскому князю Борису мешала его языческая религия, и он сменил ее на православную в 864 г. Это сделало Болгарию противником папства и немецкого королевства, но и союз с Византийской империей был нарушен уже в 894 г: ...Мало известно о Русском каганате, следов коего нет. При нехватке сведений принято искать их у авторов (главным образом географов) соседних народов. Такие сведения есть, но тоже очень скудные. В 839 г. послы "кагана Руси" были опознаны в Ингельгейме при дворе Людовика Благочестивого. Они попали туда кружным путем из Константинополя, так как прямой путь был закрыт какими-то врагами, возможно мадьярами, а может быть, уличами и тиверцами, противниками мадьяр. Эти послы были приняты за шведов, с которыми франкский император в это время вел войну. Дальнейшая судьба послов неизвестна. Надо учитывать, что Русский каганат был изолирован от стран, имевших письменную географию: Хазарский каганат отделял его от мусульманского Востока, Болгарский - от Византии, Аварский - от Германии. Вот почему сведения о русах IX в. были столь неполны и отрывочны. И вот почему немецкие авторы IX могли спутать забытых россомонов [8] со шведами: те и другие были скандинавы, хотя предки россомонов еще в I-II вв. покинули родину. Отношения между русами и славянами в IX в. были откровенно враждебными. Об этом сообщают арабо-персидскис географы, сведения которых удачно подобрал А.П.Новосельцев[9]; на труд его, при принятой нами методике, целесообразно опереться. По сходным сообщениям Ибн-Русте, Мукадасси, автора "Худуд ал-Алам", Гардизи и Марвази, русы "нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают"[10]. Вместе с тем, нападающей стороной анонимный автор "Сборника историй" (Муджмаль ат-Таварих, 1126 г.) считает славян: "...и Славянин пришел к Русу, чтобы там обосноваться. Рус ему ответил, что это место тесное (для нас двоих). Такой же ответ дали Кимари (?! - Л.Г.) и Хазар. Между ними началась ссора и сражение. Славянин бежал и достиг того места, где ныне земля славян. Затем он сказал: "Здесь обоснуюсь и легко отомщу"[11]. Зато отношения русов и хазар в IX в. были поначалу мирными. Тот же персидский источник сообщает: "Рус и Хазар были от одной матери и отца. Затем Рус вырос и, так как он не имел места, которое ему пришлось бы по душе, написал письмо к Хазару и попросил у того часть его страны, чтобы там обосноваться"[12]. И обосновался в Крыму, около Симферополя, именовавшегося Неаполь Скифский. Легко заметить, что древним населением Восточной Европы были русы - "варварский народ"[13], живущий в стороне болгар (камских), между ними и славянами (точнее, "сакалиба"), на реке Итиль (Волге)[14], причем "Куяба", т.е. Киев, не был городом русов, а, видимо, принадлежал волынским славянам - дулебам, царь коих, по Масуди, носил имя Дира, т.е. Дир[15]. Отсюда А.П.Новосельцев делает вывод, что "остров" [16] или правильнее страна русов, помещался "где-то в северной части Восточной Европы". Но в конце IX в. Киев был захвачен русами, сначала Аскольдом, потом Олегом[17]. Этой эпохе посвящены другие источники, уделяющие большое внимание русам, разделенные на три группы. Первая - с центром в Киеве, руководимая Аскольдом, совершившая набег на Константинополь в 860 г. и подчиненная Олегом в 882 г. Вторая - Славия, область славян ильменских; она оставила след в топонимике -Старая Русса. Третья - Арса (предмет неясный и спорный, по мнению А.П.Новосельцева, обитавшая между совр. Ростовым и Белоозером[18]. В IX в. русы и славяне имели мало общего. В Х-XI вв. славяне были хорошо известны всем европейским и византийским географам, а кто такие русы, читателям хроник надо было объяснять. Епископ Адальберт в 959 г. назвал Ольгу королевой ругов[19], а английский принц Эдуард (989-1017) сообщил про Ярослава Мудрого, что тот "король земли ругов, которую мы зовем Руссией"[20]. А кто были руги, кроме того, что во II-V вв. они воевали против готов, неясно[21]. Так же неясны их взаимоотношения с россомонами IV в. - союзниками гуннов и, вероятно, антов. Прошло полтысячелетия... и русы выступают как враги славян, вассалы хазар и друзья варягов, в дружины которых они охотно вступают. Но для отождествления скандинавских варягов с аборигенами-русами оснований нет. Наоборот, интенсивная метисация идет к Х в. между победившими русами и славянами, киевскими и новгородскими, причем торжествуют славянские обычаи и язык. Древнерусское государство было славянским, унаследовав от русов только этноним "поляне, яже ныне рекомые русь" и династию Рюриковичей. Совместная жизнь сплотила русов и славян в единый этнос, хотя процесс взаимной ассимиляции был нелегким и занял больше ста лет, весьма беспокойных, так как соседями славяно-россов были хитрые хазары и хищные варяги. Еще в Х в. современники описывали русов и славян как два разных этноса, выступавших, как правило, совместно. Значит, здесь была ситуация, похожая на ту, которая сложилась у тюрок и хазар, с одним, весьма важным, различием. Тюркюты принесли пассионарность хазарам, а россомоны и славяне были при встрече и контакте равно пассионарны, ибо сложились в ареале единого пассионарного толчка. Поэтому тюркюты в Хазарии остались гостями, а поляне и россомоны слились в единый этнос. Такова "связь времен" или "логика событий". Антский, или полянский, племенной союз, включивший в себя россомонов, возник как восточнославянский этнос вследствие пассионарного толчка II в., одновременно с Византией, и вместе с ней вступил в акматическую фазу, закончившуюся победой над жестоким врагом - аварами, после чего славяне распространились до берега Черного моря. В отличие от Византии полянский этнос пережил кризис перехода из фазы в фазу благополучно, но затем получил удар, чуть было не ставший смертельным. Около 800-809 гг. произошло второе переселение славян с берегов Эльбы на восток[22]. А.А.Шахматов предположил, что славяне бежали от франков Карла Великого[23]. Эту версию трудно принять. Успехи Карла и его баронов крайне преувеличены хронистами и последующими историками. Мы видели, что франкам не удалось закрепиться ни на Эбро, ни на Тисе, ни на правом берегу Эльбы. Поэтому для переселения славян в страну с совсем иным климатом, туда, где господствуют зимний мороз (изотерма января ниже нуля) и летний зной, надо поискать иные мотивы. Целостность этноса, а тем более суперэтноса поддерживается уровнем пассионарного напряжения. Когда напряжение спадает - этнос распадается, и чаще всего по территориальному признаку. При этом высвобождается часть энергии, идущая на миграцию. Так было с англо-американцами в XVII в. и в ряде других случаев. Вот причина (лежащая в плане этнической истории), из-за которой вятичи и радимичи сменили место обитания. Восточные славяне в VIII в. были еще на высоком уровне пассионарного напряжения. Скудость источников заставляет прибегать к хронологической интерполяции, но этот метод дает хорошие результаты. Потомки антов IV в., победивших совместно с россомонами и гуннами готов, к началу IX в. имеют свой "каганат", т.е. суверенное государство с центром в Киеве, и царя по имени Дир... 38. РУССКИЙ КАГАНАТ На рубеже VIII и IX вв. хазары остановились на границе земли русов, центр которой находился в Крыму. Русы в это время проявляли значительную активность, совершая морские набеги на берега Черного моря. Около 790 г. они напали на укрепленный город Сурож (Судак), а потом перекинулись на южный берег и в 840 г. взяли и разграбили Амастриду, богатый торговый город в Пафлагонии (Малой Азии). Но в 842 г. русы по договору вернули часть добычи и освободили всех пленных. "Все лежащее на берегах Эвксина (Черного моря) и его побережье разорял и опустошал в набегах флот россов (народ же "рос" - скифский, живущий у Северного Тавра, грубый и дикий). И вот самую столицу он подверг ужасной опасности"[27]. В 852 г. русы взяли славянский город Киев. 18 июня 860 г. русы на 360 кораблях осадили Константинополь, но 25 июня сняли осаду и ушли домой. Более удачного похода русов на Византию не было; все позднейшие кончались поражениями [28] (за исключением похода 907 г., о котором сами греки не знали). Напрашивается мысль, что именно тогда был заключен торговый договор, впоследствии приписанный летописцем Олегу. Но это только предположение, проверка которого не входит в нашу задачу. Дальнейшие события сложились не в пользу русов. Вскоре после 860 г. произошла, видимо, не очень удачная война с печенегами, которые в этом году могли выступить только как наемники хазарского царя. В Киеве "был голод и плач великий"[29], а в 867 г. православные миссионеры, направленные патриархом Фотием, обратили часть киевлян в христианство[30]. Это означало мир и союз с Византией, но полное обращение не осуществилось из-за сопротивления обновленного язычества и агрессивного иудаизма. Однако киевская христианская колония уцелела. Сто двадцать лет она росла и крепла, чтобы в нужный момент, в 988 г., сказать решающее слово. В IX в. русская держава имела мало друзей и много врагов... Сначала Руси относительно повезло. Три четверти IX в., именно тогда, когда росла активность западноевропейского суперэтноса, болгары сдерживали греков, авары - немцев, бодричи - датчан. Норвежские викинги устремлялись на запад, ибо пути "из варяг в греки" и "из варяг в хазары" проходили через узкие реки Ловать или Мологу и через водоразделы, где ладьи надо было перетаскивать вручную - "волоком", находясь при этом в полном отрыве от родины - Норвегии. Условия для войны с местным населением были предельно неблагоприятны. При создавшейся расстановке политических сил выиграли хазарские иудеи. Они помирились с мадьярами, направив их воинственную энергию против народов Западной Европы, где последние Каролинги меньше всего беспокоились о безопасности своих крестьян и феодалов, как правило, недовольных имперским режимом. Хазарское правительство сумело сделать своими союзниками тиверцев и уличей, обеспечив тем самым важный для еврейских купцов торговый путь из Итиля в Испанию. Наконец, в 913 г. хазары при помощи гузов разгромили тех печенегов, которые жили на Яике и Эмбе и контролировали отрезок караванного пути из Итиля в Китай. Последней нерешенной задачей для хазарского правительства оставался Русский каганат с центром в Киеве. Война с русами была неизбежна, а полная победа сулила неисчислимые выгоды для итильской купеческой организации, но, разумеется, не для порабощенных хазар, которые в этой деятельности участия не принимали. Правители крепко держали их в подчинении при помощи наемных войск из Гургана и заставляли платить огромные подати. Таким образом, они все время расширяли эксплуатируемую территорию, все увеличивая свои доходы и все более отрываясь от подчиненных им народов. Разумеется, отношения между этим купеческим спрутом и Русью не могли быть безоблачными. Намеки на столкновения начались в IX в., когда правительство Хазарии соорудило крепость Саркел против западных врагов. Дальнейшие события до 860 г. очень слабо отражены источниками. Очевидно, что "не раз клонилась под грозою то их, то наша сторона", но детали хода событий неизвестны. Мы можем только приблизительно реконструировать расстановку сил и направление развития, но не больше. Зато после 860 г. перед нами многоцветная канва событий, подлежащая анализу и интерпретации.

Хронологические рамки ІІ в.до н.э. - VІІ в.н.э. В Среднем Поднепровье продолжается древняя, известная ещё кельтам и римлянам, традиция возведения грандиозных тысячекилометровых комплексов оборонных Змиевих валов против нашествий сарматских, готских, гуннских, аварских кочевников из Великого луга. ІV-V в. Гуннское нашествие уничтожает в Приазовье и Причерноморье царства аланов и готов, в Крыму Боспорское царство. Царь гуннов Атилла побеждает и облагает данью императоров Царьграда и Рима, Папу римского, германских королей. VІ в. Будущие Киев, Любеч и Чернигов принадлежат Древлянской лесной земле, которая раньше входила в Антский союз, упомянутый византийским историком Прокопием. 626 Поход "скифов" на Царьград (+). VІІ в. Поляне в союзе с хозарами оттесняют древлян от Днепра и устья Десны к следующему водному рубежу - Ирпеню, закладывают город Киев и постоянно действующую переправу. Вполне вероятно, что порой сооружались даже сезонные наплавные мосты, которые, разумеется, не могли противостоять весеннему ледоходу. 862 В Киеве княжение Аскольда и Дира. В Новгороде захват власти варягами во главе с Рюриком, антиваряжское восстание новгородцев во главе с Вадимом Храбрым. 866 Поход войск Аскольда на Царьград-Константинополь. 875 Вероятное время рождения Игоря Рюриковича, называемого в русской летописи "Старым". 879 Смерть Рюрика, переход власти к его малолетнему сыну Игорю под регенством Хельги - былинного "Вещего Олега". 882 Поход Олега с Игорем вниз по Днепру на Киев, убийство Аскольда и Дира, захват велико-княжеской власти Руси. Первое летописное упоминание о Любече как важной приднепровской крепости, которая раньше платила дань хозарам. 883-885 Подавление Олегом антиваряжских восстаний федеративных земель при помощи союза с печенегами. Юго-западные Тиверская (по нынешней реке Южный Буг) и Улицкая земли противостояли варяжским захватчикам, хотя позже принимали участие в русских походах против Византии в 907 и 911 годах совместно с варягами. 913 Экспедиция русского войска к побережью Каспийского моря, именуемого греками "понтом Хазарским". Смерть "Вещего Олега" (укусила змея?), переход власти к Игорю Рюриковича. Восстание древлян, подавленное через год. 3 года осады улицкой столицы Пересечена. Киевский варяг-воевода Свенельд получает власть над завоеванными при его участии Тиверской и Улицкой землями. 935 Вероятное время рождения Добрыни - княжича Древлянского. 940 Рождение княжича-наследника одной из жен уже немолодого Игоря Рюриковича Ольгой, выбор для него славянского имени Святослав. 940-944 Рождение Малы Древлянской, основание князем Малом Нискиничем в ее честь града Малина. 941 Разгром русского войска в Игоревом морском набеге "греческим огнем" византийцев. 944-945 Угроза набега войска Игоря на Царьград, с участием юго-западных Тиверской и Улицькой земель, но при противостоянии Древлянской. Ратификация Игорем Рюриковичем почетного мирного договора Руси с Византийским императором Романом в Киеве перед статуей Перуна. 945 Нападение Игоревого войска на Древлянское княжество. Разгром великокняжеской гвардии, позорная казнь князя-волка Игоря Рюриковича. 946 Реванш варяжско-полянского войска под командованием воевод Асмуса и Свенельда, в присутствии малолетнего княжича Святослава. Осада, капитуляция, развенчание Искоростеня. Заключение Свенельдом Мала Древлянского в Любечском замке. Вокняжение в Киеве Святослава под регенством Ольги (+), ее опора на прославянские политические реформы. 947 Ольга посещает Новгород с целью замирения народа и приведение в порядок налогов. 956-960 Совершеннолетие и вокняжение Святослава. Официальное примирение Варяжско-Полянского и Древлянского княжеских домов. Освобождение Мала и его прибытие в Киев. Династический брак князя Святослава с Малой. Появление в Киеве былинного богатыря Ильи Муромца. Рождение у Святослава наследников Ярополка, Олега, и сына Малы - Владимира. 964-966 Завоевание Русью Волжской Болгарии. Варяжско-русско-печенежские войны против Хазарии и на Северном Кавказе. Воевода Свенельд воспитывает князя в кочевых печенежско-половецких обычаях. Славянская политика Ольги постепенно оттесняется новой варяжской тиранией. Сокрушение Хазарского каганата Святославом. 967 Спровоцированный Святослав ведет сборное 60-тысячное русское войско в непопулярный дунайский поход. Захват Болгарского царства. 968 Неожиданная осада Киева печенегами, при которой Ольга и все трое юных княжичей чудом избегают плена. 24 июля 969 Смерть вел. кн.Ольги, ориентировочно в возрасте 79 лет. Святославова попытка перенесения столицы из Киева в Переяславец на Дунае. 970 Отбытие Владимира Святославича на княжение под регенством Добрыни в Новгород, а 10-12-летнего Олега на Древлянский престол в Овруч. Ярополк остается в Киеве на Полянському престоле. 971 Хронисты Лев Диакон и Иоан Скилица подробно описали, как 100-тысячное византийское войско во главе с императором Цимисхием, при поддержке огнеметного флота, окружило русичей на берегу Дуная. После 2-месячной осады и нескольких попыток пробиться (на призыв Святослава "лечь костями, и не посрамити землю Русскую"), по мирному соглашению было выпущено 22 тыс. уцелевших русских воинов. В это время печенеги в заговоре с варяжским воеводой-предателем Свенельдом захватывают Уличскую и Тиверскую земли и заманивают русское войско в ловушку в глубине своей территории, на днепровских порогах, пропустив назад к Киеву лишь варяжскую гвардию Свенельда. 972 Гибель вел. кн. Святослава и русского войска, после годичной печенежской осады, на Черной скале острова Хортица. Из черепа Святослава хану Куре сделана ритуальная чаша с надписью "Пойдешь за чужим - свое потеряешь". Фактический захват киевской власти варягами во главе с воеводой Свенельдом в союзе с печенегами. 973-974 Олег Святославич вместе с Микулою Селяниновичем, тестем Добрыни, выступают против варягов во главе древлянского земельного ополчения. Вышгородские переговоры князей Олега и Ярополка Святославичей от имен славянской и варяжской партий. 974 Покорение Свенельдом Смоленской и Радимичской земель; начало войны с Древлянской и Новгородской землями. 975 Лют, сын Свенельда, убит Олегом Святославичем при провокационном рейде в Древлянскую землю. 977 Варяжско-полянское войско во главе с Ярополком и Свенельдом, при поддержке печенежского хана Кури, штурмом взяли столицу Древлянской земли Овруч. В побоище на подпиленном замковом мосту убит Олег Святославич; Свенельд занял Древлянский престол. Новгородское войско во главе с Владимиром и Добрыней эмигрирует в Швецию. Разгром балтийских варягов русским флотом совместно со шведским королем Эриком, нареченным Победоносным. 980 Реванш Добрыни: захват Новгорода, Полоцка, Турова, маневр в обход главного днепровского "пути из варяг в греки". Выход на окраины Киева, "битва Добрыни со Змеем" на р. Почайне. Бегство из Киева Ярополка со Свенельдом за подмогой навстречу печенежскому хану Куре. 11 июня 980 Киев открывает ворота Добрыне и Владимиру Святославичу, Ярополк казнен. 980 Присоединение Смоленской земли к антиваряжской коалиции и нейтрализация полянського войска. Расквартирование новгородского войска в бывший пограничной полянськой крепости Белгород на Ирпене и перенесение туда же из Овруча древлянской столицы. Присвоение Добрыне наследственного титула новгородского посадника. Установление Шестибожия как идеологии земельной федерации: жрецы Перуна Варяжско-Полянского потеснены служителями культов Хорса Новгородского, Даждьбога Древлянского, Стрибога Полоцкого, Симаргла Дреговичского, Мокоши Смоленской. 980-1015 Воспетая в былинах эпоха: княжение Владимира Красно Солнышко в Киеве, затяжные войны с печенегами на южных рубежах Полянской земли. 981 Отвоевание у Польши "Червенских земель", образование федеральной Волынской земли вплотную к границам Чехии, союз с которой скреплен династическим браком: главной женой Владимира становится Малфреда Чешская. 982-984 Войны Руси с вятичами, радимичами, булгарами. 985 Поход русичей на волжско-болгарскую столицу Биляр-Булгар. Манифест кн. Владимира о своей принадлежности к материнской династии Древлянского княжеского дома, титул Даждьбожьего (солнечного) внука, который послужил основой былинного эпитета "Красное солнышко"; наследование хазарского титула кагана. 986-987 Выбор Добрыней и Владимиром государственной религии. Господствующим становится христианство со славянским богослужением. 988 Киевское крещение Руси в р.Почайне. Осада и захват византийского Корсуня в Крыму; его освобождение в обмен на престижный династический брак Владимира с христианкой Анной Византийской. Закладка богатырских застав и оборонительных валов на основе древних "Змиевых валов". Раздача Владимиром земель сыновьям. 989-990 Возведение в Новгороде Добрыней дубового 13-главого, первого на Руси Софийского собора, который олицетворял патронат Новгорода над федерацией 12 земель. 989-996 Возведение киевского Десятинного собора Богородицы. 997 Приблизительно в это время умер Добрыня. Осаду печенегами Белгорода на Ирпене в отсутствие князя успешно отбивает городское ополчение. Легенда о "Белгородском киселе". 1015-1018 Смерть кн. Владимира, государственная смута. Новгородское вече во главе с посадником Константином Добрыничем объявляет ополчение на освобождение Киева от польсько-печенежских интервенций. 1019-1054 Славное княжение в Киеве Ярослава Владимировича Мудрого, победные войны с печенегами. 1043-1044 Русско-византийская война. 1045-1050 Возведение в Новгороде каменного Софийского собора - одного из пяти уцелевших по сей день древнейших памятников древнерусской архитектуры. 1051 Учреждение Киево-Печерского монастыря, будущей Лавры, уроженцем Любеча св. Антонием Печерским. 1064-1071 Новая смута на Руси, спровоцированная Триумвирами-Ярославичами. Наследников Древлянского дома ссылают в Византию, а в летописях уничтожают все упоминания о них. Первое половецкое нашествие 1068 г.

Герой картин Васнецова

Кто же тот богатырь, сражающийся не на жизнь, а на смерть с драконом? Это - Добрыня Никитич. Я стою перед картиной кисти великого русского художника Виктора Михайловича Васнецова. Стою в его мастерской в доме-музее в тихом московском переулке возле Самотечной площади, который носит теперь имя художника. Картина называется «Бой Добрыни Никитича с семиглавым Змеем Горынычем». Она написана в 1918 году, когда землю нашей страны топтали полчища кайзера Вильгельма.

Есть у Васнецова и другая картина. Пожалуй, самая знаменитая изо всех его картин. Она написана в этой же мастерской, но висит не здесь, а в Третьяковской галерее. Висит по праву, как один из шедевров русской живописи.

Богатырская застава на границе леса и степи стережет покой русской земли. Сказочной силой веет от фигур воинов и их коней. Нерушимой стеной встает застава на пути любого захватчика.

Не найдется, пожалуй, в стране человека, который не знал бы этой картины, не знал бы имен ее героев, трех богатырей. Один из них - тот же Добрыня Никитич. Он сидит на могучем белом коне, схватившись за булатный меч, весь олицетворенная готовность русского народа постоять за Отчизну, воплощение его богатырской силы, разума и доблести.

Васнецов был передвижником, художником направления, на знамени которого был написан девиз «Реализм, национальность, народность». Именно за это творчество передвижников подвергается в наши дни ожесточенным нападкам различных антисоветчиков. Злобное шипение их вызывает и картина «Богатыри». Ей ставят в вину «отсталый вкус» (то есть ее реализм) и «консервативный национализм» (то есть русский патриотизм художника). Они лицемерно оплакивают ее популярность у советского зрителя, которую считают чрезвычайно вредной.

Действительно, «Богатыри» служили всенародному чувству русского патриотизма! И я, офицер-разведчик с тремя годами фронта за спиной, кончавший Великую Отечественную войну в Германии, на развалинах гитлеровской империи, отлично помню, чему служили «Богатыри» в те грозные годы. Репродукции этой картины висели во фронтовых блиндажах, а силуэты васнецовских богатырей появлялись во фронтовых газетах, и в них нередко вписывались силуэты советских воинов. Они действительно напоминали о непобедимости русского оружия, если на Русь нападут. Вот каким проявился тогда пафос «Богатырей»!

Как видим, картина эта вызывала и продолжает вызывать и восторг, и бешеную злобу. Она хрестоматийна, но вокруг нее кипели и кипят страсти. Не случайно ее образы вдохновляли воинов на фронтах Великой Отечественной войны. Не случайно она восхищает миллионы зрителей и сегодня.

И одним из героев ее является Добрыня Никитич. Миллионы знают эту фигуру в том облике, в котором воплотила Добрыню вдохновенная кисть Васнецова в «Богатырях». Художник не раз возвращался к образу Добрыни Никитича, он - один из любимых геров его творчества. И на картине, где он сражается с семиглавым Змеем, он снова в том же шлеме, что в «Богатырях». Зритель может его узнать, хотя и не видит здесь его лица.

Я покидаю мастерскую Васнецова с благоговейным чувством - и с глубоким волнением. Ибо я отправляюсь в поездку на родину Добрыни Никитича.

Мифический персонаж?

Действительно, в книге Цапенко сказано ясно: мифический... Формулу эту или близкую можно встретить и в других не столь давних книгах или в популярных журналах. Тезис этот преподносится в столь категоричной форме, что кажется не требующим доказательств. И если этот тезис справедлив, то мне было бы действительно некуда и незачем ездить. Разве что «на родину мифа».

Да, такой взгляд на былины как на народные сказки, широко распространен, для многих даже привычен. А между тем я еду вовсе не в волшебную сказку. Науке давным-давно известно, что былинные персонажи как категория вовсе не мифичны (хотя среди них, разумеется, попадаются и вымышленные фигуры). И еду я отнюдь не на родину мифа, а на родину Добрыни Никитича. Не персонажа, выдуманного Васнецовым или сказителями былин, а реально существовавшего человека.

Сказка или учебник родной истории?

Почему же утверждения о мифичности Добрыни Никитича и вообще русских богатырей так распространены? Причина, видимо, в том, что многие наивно убеждены: любой былинный персонаж, будь он Змей, Кащей или богатырь, непременно личность выдуманная. Между тем дело обстоит не совсем так.

Недоразумение основано, вероятно, на том, что в былинах происходят чудеса. Но чудеса, гиперболизация и другие условности - черты, органически присущие эпосу как жанру. Эпосу всех времен и народов. А русская былина как литературный памятник, бесспорно, принадлежит к эпическому жанру.

Так, в «Илиаде» рядом с людьми сражаются греческие боги, а в «Рамаяне» - царь обезьян со своим войском. В полинезийском эпосе мореплаватели Океании выуживают из волн морских острова. А в Библии море расступается, став стеной по правую и стеной по левую сторону, чтобы пропустить и оградить народ, выходящий из рабства на свободу. Сасунские богатыри рождаются на свет не от отца, а от чудесного источника, летают по небу на крылатом коне, убивают самого халифа Мера-Мелика. Чудеса роднят эпос с мифологией и со сказкой. Тем не менее это разные литературные жанры. И различие их весьма существенно.

Разумеется, принимать все чудеса на веру в том виде, как они описаны в эпических сказаниях, нелепо. Вместе с тем в эпосе (в отличие от сказки и мифологии) это отнюдь не один лишь чистый вымысел. Это узоры, расшитые народной фантазией на канве реальных событий.

Остановлюсь в этой связи на примере из круга литературных памятников братской семьи советских народов. Конечно, ни один армянский богатырь не рождался путем непорочного зачатия, не летал на крылатом коне и не убивал своей рукой могучего халифа. Но героическая борьба (вековая борьба) Армении против ига Халифата, душившего десятки народов от Франции и до Индии, - разве она вымысел? И потому «Давид Сасунский», при всех своих чудесах, вовсе не сборник волшебных сказок, а осмысление борьбы за независимость Армении, сделанное в поэтической форме, по законам эпоса. Это бесценное наследие армянского народа, могучая духовная сила. Статуя Давида Сасунского, воздвигнутая в столице Советской Армении, статуя армянского всадника, взмахнувшего своим волшебным мечом, славит прежде всего патриотизм и свободолюбие армянского народа. И сам эпос этот вернее сравнивать не с расшитым узорным платком, а с непобедимым боевым мечом.

Так что же такое русская былина, если она не волшебная сказка? Видный советский историк и археолог лауреат Ленинской премии академик Б. А. Рыбаков дает былине диаметрально противоположное определение: «устный учебник родной истории».

Сказанное вовсе не означает, будто в таком учебнике нет чудес, гиперболизации, других эпических условностей. Общим закономерностям жанра былина, естественно, повинуется. Но за чудесами, троекратными повторами и прочими признаками жанра надо уметь видеть события русской истории. И тезис Рыбакова означает не просто, что эти события нашли в былинах свое отражение, а то, что былины слагались в первую очередь именно ради .фиксации в народном сознании и памяти этих событий. Иными словами, русская былина, подобно армянскому эпосу, не сказка, а боевой меч народа.

Нет, я еду не в волшебную сказку. Я еду в отечественную историю!

Владимиров цикл былин.

Русские былины повествуют о событиях и людях разных эпох, разных столетий (вплоть до татарского нашествия). Это в результате долгого изучения выяснила историческая наука. Но центральное место занимает в русской былине знаменитый Владимиров цикл, названный так потому, что воспевает богатырей, служивших киевскому князю Владимиру Красно Солнышко. Воспевает подвиги своеобразных рыцарей круглого стола князя Владимира.

Фигуры, подобные эпическому Владимиру, бывают и легендарными. Так, об историчности английского короля Артура, при дворе которого будто бы собирались рыцари круглого стола, идут многовековые споры. Однако относительно былинного Владимира никаких сомнений в науке давно не существует. Это действительно князь, действительно имя его было Владимир. Былинный Владимир идентичен с историческим Владимиром I, Владимиром Святославичем. Он княжил в Новгороде с 970, а в Киеве с 980 по 1015 год.

Да, Владимировы богатыри служили олицетворением русского народа! Именно эта черта их облика позволила в годы Великой Отечественной войны так звучать картине Васнецова, превратив их образы и силуэты в воплощение русского патриотизма. Образы Владимировых богатырей стали благодаря его вдохновенной кисти на фронтах 1941 -1945 годов боевым мечом народа, ибо боевым мечом русского народа была (что Васнецоэ превосходно знал) и сама былина.

Элемент олицетворения русского народа, разумеется, существенный компонент васнецовской картины. И как читатель только что прочел у Рыбакова, этот элемент не привнесен Васнецовым, а восходит к самой былине. Но это не все, что Рыбаков говорит о Владимировом цикле былин, и в частности о Добрыне. Так, касаясь долгой борьбы лротив печенегов, он пишет: «Вся плодородная лесостепь, густо покрытая русскими деревнями и городами, была обращена к степям, была открыта внезапным набегам кочевников... Каждый набег приводил к сожжению сел, уничтожению полей, угону населения в рабство. Поэтому оборона от печенегов была не только государственным, но и общенародным делом, понятным и близким всем слоям общества.

Неужели учебник истории может быть построен сплошь на мифических персонажах? Ведь Владимир Красно Солнышко не вымышленное лицо. Так, может быть, и Добрыня Никитич - фигура историческая?

Заслуга Васнецова перед памятью Добрыни колоссальна - десятки миллионов людей знают и помнят его именно благодаря Васнецову. Но сейчас мы расстаемся с васнецовскими картинами. Я отправляюсь в долгую поездку по следам исторического Добрыни, то есть реального человека.

Добрыня летописный и былинный.

Когда же он жил? Летопись упоминает Добрыню как видного деятеля русской истории в конце X века. Тем самым определяется и хронологический адрес моего путешествия.

Но значит ли это, что в поездке по следам Добрыни мы должны расстаться не только с васнецовскими картинами (они, конечно, не исторический источник), но и с былиной? Нет, не значит, ибо в былине, как подчеркивает Рыбаков, мы встречаем Добрыню как раз среди главных героев Владимирова цикла. И в науке нет сомнения, что в целом ряде былинных эпизодов Добрыня Никитич - одно лицо с Добрыней летописным.

Разумеется, есть в былине и другие эпизоды, где такого тождества нет. Они возникли уже по законам эпического жанра. Так, Алеша Попович никогда не воровал жены у Добрыни да и не был его боевым товарищем по той простой причине, что победитель былинного Змея Тугарина - половецкого хана Тугоркана 1096 года - никак не мог быть современником Добрыни. Тех былинных сведений, где Добрыня Никитич не идентичен летописному Добрыне, просто касаться не буду. Поэтому и никаких «трех богатырей» в моей книге не будет - я еду по следам одного только Добрыни. К сведениям же, где былинный Добрыня идентичен летописному, я вслед за другими учеными буду прибегать, они - ценный источник для науки. И таких сведений имеется много.

И дело не просто в том, что в былине сохранились для науки кое-какие дополнительные сведения о людях и событиях, отсутствующие случайно в летописи. Тот же Рыбаков резко подчеркивает классовую природу былин:

Действительно, сведения устного учебника родной истории, сложенного самим народом, могут не совпадать со сведениями письменного, т. е. летописи. И так как летопись по классовой природе есть учебник феодальний, то в ее данные, по мнению Рыбакова, надо вносить коррективы по былине.

Устное существование былины дало ей возможность избегнуть княжеской и церковной цензур. Правда, еще бытует представление, будто летопись и есть народный учебник родной истории, не зависимый от князей. Летописи - писались будто бы в тиши монашеской кельи, беспристрастными отшельниками или некими мудрыми старцами, носителями народного духа и хранителями истины. К сожалению, взгляд этот неверен.

Взгляд на летопись как на народный учебник истории порожден просто незнанием того, что сделано наукой. На самом же деле зеркалом народной оценки событий и исторических деятелей была вовсе не летопись, а как раз былина.

Владимиров цикл былин имеет поэтому чрезвычайную важность - он первый развернутый памятник проявления русского национального самосознания. И одновременно первый развернутый памятник русской литературы. Он сложен еще в X веке, на целое столетие старше летописи (дошедшей до нас в версии XI и в редакциях начала XII века). Естественно, его информацией о Добрыне пренебречь нельзя.

Сын Малко Любечанина.

Итак, я еду в X век. Таков мой хронологический адрес. Наш герой - реальный человек, живший в X веке и зафиксированный как в русских летописях (добавлю, киевских и новгородских), так и в былинах. Как уже было сказано, он сын некоего Малко Любечанина, человека, судя по летописи, ничем не примечательного: кроме имени, о нем в летописи не говорится ровно ничего. Зато в ней кое-что говорится о сестре Добрыни. Ее звали Малуша. Она была одно время княжеской ключницей. И потом стала матерью князя Владимира.

Малко Любечанин... А что это, собственно, значит - Любечанин? В живом разговорном русском языке такого слова сегодня нет. А между тем оно дает и географический адрес поездки на родину Добрыни. В летописные времена слово «любечанин» было на Руси общеизвестным и значило - житель русского города Любеча.

Сейчас города Любеча нет. А на географической карте (+) вы найдете одноименный поселок городского типа. Стоит он на восточном берегу Днепра, в Черниговской области УССР. Но тысячу лет назад Любеч был городом. Он часто упоминается в летописях. Впервые - еще в IX веке, в статье 882 года. А так как под этим годом говорится о взятии Любеча, он, несомненно, существовал еще раньше. В ту седую старину Любеч знали на Руси, ибо он был важной стратегической крепостью на Днепре, ключом к Киеву с севера.

Итак, ехать на родину Добрыни - значит прежде всего ехать в Любеч.

Теперь изображение Любечского замка - дивного деревянного строения с полутора десятками башен, с внутренними дворами, с четырехъярусным донжоном (главной башней) и трехъярусным княжеским дворцом, с подъемным мостом - украшает суперобложку первого тома академической «Истории СССР». А самому замку посвящена в этом томе специальная главка (единственное здание, удостоившееся подобной чести).

Все, кто приезжает в Любеч, просят провести их на Замковую гору. Раскопанная экспедицией Рыбакова, она была снова засыпана и теперь поросла травой. С ее плоской вершины открывается чудесный вид на Днепр и Заднепровье. Как на ладони видны и Любечскиё озера. На них в начале XI века произошло «Ледовое побоище».

Вершина Замковой горы пуста. Превратности веков сделали свое: в княжеских усобицах, в иноземных нашествиях замок был стерт с лица земли. Но какой твердыней он был, видишь и снизу, когда подходишь к Замковой горе, и сверху. Со всех сторон склоны уходят вниз на 60-70 градусов. Откосы умело эскарпированы (стесаны). Киевская Русь великолепно владела искусством фортификации. Любечский замок был почти неприступным.

Меряю площадку Замковой горы. 60 шагов на 160. Это вся площадка (такой она была и в XII веке), а внутренние дворы - и того меньше. Узнику, попавшему в княжеский замок, простора для прогулок было бы мало.

Но когда же были стесаны склоны Замковой горы? Ведь история Любечского замка начинается задолго до XII века. Пусть он был менее внушителен, но стоял здесь и столетиями раньше, ведь его приходилось брать с боя еще в IX веке. А склоны стесывали, чего доброго, и еще раньше: неприступным старались, наверное, сделать тут самый первый замок, выстроенный в бог весть какой глубине веков. Командная высота, ключевая крепость...

Ключ к Киеву. Так вот какой он, Любеч, навеки связанный с именем Добрыни! Я гляжу с Замковой горы вниз и думаю о том, что происходило здесь в X веке.

Узник Любеча.

Однажды к Любечской пристани причалила ладья: она привезла в замок узника. Это было в 946 году. Его велено было бдительно стеречь - узник был опасный.

Строжайшее заключение. 60 шагов на 160. Нет, это было уже в XII веке. И не во внутреннем дворе. А сколько же шагов для узника было в X веке? 20 на 60? Или еще меньше? Кто знает... И так долгих десять лет.

Что же сделал узник Любеча, если ему (и даже его детям) пришлось испытать столь долгое рабство? О, узник был действительно опасен: он поднял восстание против власти варяжских узурпаторов, завладевших киевским престолом, уложил на поле боя грозную варяжскую гвардию государя и взял его самого в плен. Он предал этого князя-волка (как именует его летопись, даже не пытаясь выгородить) позорной казни. Притом казнен князь-волк был по приговору земельной думы как губитель и притеснитель народа. Государь, казненный подобным образом, был не кто иной, как сын самого Рюрика - основателя Варяжской династии!

Потом победитель потребовал корону державы. Дума его земли (ее звали Древлянской) выдвинула серьезнейшую политическую и конституционную теорию: князья-варяги вели себя как хищные волки, а истинный княжеский долг в том, чтобы быть князем-пастухом, править на благо народа. А его послы гордо говорили в Киеве о преступной политике казненного угнетателя и всего Варяжского дома и о том, что в их, Древлянской, земле царит образцовый порядок, ибо ее князья «распасли» свою землю.

Гражданская война в державе продолжалась целый год. Варяжская династия едва уцелела, да и то лишь потому, что дальновидная вдова казненного государя круто переложила руль с варяжской политики на славянскую. Но военное счастье переменчиво: претендент на корону оказался в плену и был заключен в Любечский замок.

Казнить окруженного славой народного героя, защитника древних славянских вольностей, борца против варяжского деспотизма, его победительница сочла политически неразумным. Она страшилась за прочность престола своего мальчика-сына. И потому приказала стеречь пленника в оба глаза, но смотреть, чтобы, Перун упаси, он не умер, чтобы в этой смерти не винили Варяжский княжеский дом.

А вдруг ему все-таки удастся бежать из плена? Вдруг его сумеют освободить? На этот случай княгиня заручилась сильным козырем: его детей она не заточила вместе с ним в Любечский замок, а предпочла держать при себе. Заложниками за отца.

Десять лет сын и дочь узника Любеча проводят в рабстве, при княжеском дворе в Киеве и Вышгороде, за нарочито унизительной работой - скрести коней и мыть посуду, потом прислуживать в горнице и у ворот, наконец, считать чужую казну и ведать чужими амбарами. Медленные милости княгини: все же золото считать - не то, что чужие конюшни вычищать. Десять лет рабства - с 946 по 955 год...

Жестокая школа. Но она не сломит, а лишь закалит юношу. И, возмужав, сын узника Любеча пройдет с победой всю Русскую державу из края в край, от северной границы до южной. Всюду его будут встречать как освободителя, всюду при его появлении будут вспыхивать народные восстания против угнетателей. В свою родную землю он придет, добыв в жены, как полагается сказочному герою, королевскую дочь. Он сметет с пути всех варяжских фаворитов и ставленников очередного князя-волка, государя-братоубийцы. Он опрокинет его трон и водрузит отцовское знамя над стольным Киевом. Знамя русской свободы. Знамя победы. Знамя 945 года - заветное Древлянское знамя!

«Да это звучит, как волшебная сказка», - слышу я голос читателя. Нет, это быль. Это произошло в 980 году. И победитель 980 года возведет на престол державы сына своей сестры. И вдвоем сын и внук узника Любеча «распасут» согласно древлянской конституционной теории уже не одну землю, а всю Русскую державу. Они наведут в ней образцовый порядок, какого не было здесь никогда раньше и не будет за всю эпоху феодализма никогда позже.

Они поведут небывалую политику: внук узника Любеча, став государем Руси, демонстративно рассчитает варяжскую дружину и станет возводить простолюдинов-славян за подвиги в бояре. Он сделает ставку не на гвардию из иноземцев, а на вооруженный и политически полноправный народ, на вольных вечников, русских богатырей. Он доверит важнейшие посты в державе своеобразному «мужицкому боярству».

Так было на самом деле. Одержать победу в этой тяжелой борьбе и закрепить ее можно было только оружием свободного русского селянина и свободного русского горожанина. Имена людей «мужицкого боярства» прославятся далеко за пределами Руси, они сохранятся не только в русской, но и в зарубежйой литературе, их почетные погребения будут показывать еще века спустя. Это не сказка и не народная мечта. Это патриотическая политика сына и внука узника Любеча. Политика, унаследованная ими от отца и деда.

Их стараниями будет построена система союзов с ближними и дальними соседями, у Руси появятся надежные союзники на трех границах, и она сможет, наконец, перейти в контрнаступление на четвертой, печенежской. Сын и внук узника Любеча укрепят эту смертельно опасную печенежскую границу (которую Варяжский дом преступно оставил обнаженной), окружив Киев и Южную Русь пятью поясами крепостей, богатырских застав.

И в благодарной памяти народа их имена, воспетые и прославленные в неподкупном устном учебнике родной истории, засияют на века - через голову бессчетных последующих князей, обычных феодальных властителей.

Он жил в далеком X веке, сын узника Любеча. Но имя его, пережив целое тысячелетие, известно и сегодня. Это Добрыня Никитич! А внука узника Любеча зовут Владимир Красно Солнышко.

Ну, а имя самого узника Любеча - Малко Любечанин! Тот самый ничем не примечательный Малко Любечанин, о котором летопись не знает ничего, кроме имени...

Рабство Добрыми и Малуши.

Ошеломляющая перспектива развертывается перед зрителем с вершины Замковой горы Любеча. Мы словно поднялись над целым тысячелетием русской истории. Но перспектива эта открылась не сама собой, а в результате кропотливого труда нескольких поколений русских и советских ученых, терпеливо исследовавших загадки русской истории, в частности, странности в биографии летописного Добрыни.

Долгое путешествие по его следам здесь, в Любече, только началось. И не случайно, ибо впервые упомянут Добрыня в летописи в статье 970 года как раз в связи с именем его отца, Малко Любечанина. Но в Любече начинается и первая ниточка, с которой наука стала распутывать клубок загадок, связанных с биографией Добрыни. Пойдем и мы по его следам, методически, шаг за шагом.

Мог ли дом безвестного (по летописи) Малко Любечанина стоять в X веке на Замковой горе? Очевидно, нет. Любеч входил тогда в княжество Полянское, земельной столицей которого был Киев. Полянская земля (она же Русская земля - в узком смысле) была первой коронной землей державы и дала ей свое имя. Тем самым Любечский замок принадлежал в то время великому князю Киевскому. Он был не великокняжеской резиденцией, а лишь великокняжеской крепостью. На территории крепости жить могли только боярин, начальник ее гарнизона, и воины этого гарнизона. Простолюдины же селились не на Замковой горе, а внизу.

Логично было бы ожидать, что двор Малко Любечанина находился в Любече не в замке, а в посаде. Логично было бы также ожидать, что место, прямо связанное с именем Добрыни, - место, где стоял двор его отца, - должно быть не меньшей достопримечательностью современного Любеча, чем Замковая гора.

И действительно, приезжие спрашивают о дворе Малко Любечанина. Но их ждет разочарование: место это неизвестно, нет никаких сведений о том, где был дом отца Добрыни. Я такого вопроса в Любече не задаю. Я знаю, что искать дом Малко Любечанина бесполезно, ибо его никогда не было!

Почему же? Да потому, что в биографии Добрыни и его родни есть немало странностей, уже давно привлекавших внимание науки. Одна из таких странностей - весьма загадочное положение его отца.

Но начнем все-таки с самого Добрыни. Его могучая фигура никак не вяжется с рабством. А между тем из летописи положительно известно, что сестра его, Малуша, была рабыней! Это видно, во-первых, из ее должности ключницы (в те времена - специально рабская должность), а во-вторых, из того, что ее сыну Владимиру много позже, когда он вел борьбу за престол, швыряли в лицо презрительную кличку «робичич» (старинное слово, означающее «сын рабыни»).

Естественно, возникает вопрос, мог ли брат рабыни быть в юности свободным человеком? Логичен ответ - нет. Что же говорят об этом источники?

Летопись о молодости Добрыни молчит. Зато былины сообщают о ней немало подробностей, которые превосходно согласуются с летописными сведениями о Малуше (которую, в свою очередь, не запомнила былина). Былина прекрасно знает, что Добрыне пришлось и самому изведать рабство! Знает, какую именно рабскую службу ему пришлось нести. Знает даже срок его рабства - целое десятилетие.

Золотая казна в X веке могла быть лишь княжеской, из чего следует, что рабскую службу Добрыня нес не где-нибудь, а при княжеском дворе. Это вполне гармонирует с тем, что Малуша была княжеской ключницей. Высшая ступень лестницы постепенного восхождения Добрыни-раба - ключник - в точности совпадает с летописной должностью Малуши, означавшей для нее рабство. (Это наводит на мысль, что и Малуша начинала не с ключницы, а с более низких ступеней, скажем, со свинарки или судомойки.)

Сопоставление летописных и былинных сведений позволяет с достаточной надежностью определить, чьими рабами были Добрыня и Малуша и где проходила их долгая подневольная служба. Престол принадлежал тогда Святославу I (Святославу Игоревичу), и других князей на Руси в то время не было. А регентство при малолетнем Святославе (он родился в 940 году) принадлежало его матери, великой княгине Ольге. Именно Святослав стал отцом князя Владимира. То, что Малуша и Добрыня числились рабами либо Святослава, либо Ольги, никаких сомнений внушать не может.

Могла ли их придворная рабская служба проходить в Любече? Нет, это решительно невозможно: здесь Ольга держала воинов, могла держать узников, но в Любече не было ни золотой казны, ни придворных пиров, ни даже придворных конюшен. Ведь Любеч в те дни не был княжеской резиденцией (роскошный замок XI-XII веков был воздвигнут в иную эпоху как резиденция князя Черниговского) .

Из того, что двое детей Малко Любечанина были рабами, историки делали резонный вывод, что и сам он также был рабом (и, как мы увидим далее, вывод этот справедлив) . Где же он мог обитать в Любече? Как княжеский раб, Малко скорее всего должен жить в княжеском замке. Однако наука знает гораздо более серьезные соображения, исключающие и службу Малко в замке, и существование его дома в Любече.

Открытие Прозоровского.

Дело в том, что выводу, будто Малко был рабом, противоречило, как ни странно, само его имя. Видный русский историк прошлого века Д. И. Прозоровский подметил, что Малко «по холопству, не мог быть любечанином, то есть человеком свободным, потому что он принадлежал бы своему господину как вещь, как имущество». Действительно, летопись говорит о Малуше-ключнице, но не о Малуше Любечанке.

Итак, имя Малко Любечанина вроде бы указывает на то, что он свободный человек, а положение его детей свидетельствует, что он раб. Кто же он? И почему дети его оказались в долгом рабстве?

Тайна Малко Любечанина была раскрыта еще в 1864 году - Прозоровским. Тщательно исследовав личность Малко и судьбы его детей, ученый сумел установить, кто же он на самом деле. Одновременно он разгадал и то, кто такие на самом деле Добрыня и Малуша. И даже кто такой Владимир (что до Прозоровского казалось предельно ясным).

Свое открытие Прозоровский изложил в специальной статье (откуда и взята вышеприведенная цитата). В ней ученый сопоставил различные аспекты проблемы, которой занялся: государственно-правовые и семейные, ономастические (ономастикой называется наука об именах собственных) и юридические. И чем глубже он вникал в детали событий, описываемых летописями, тем больше находил неожиданных парадоксов и поводов для размышлений, тем отчетливее прояснялся единственно возможный вывод.

Аргументация Прозоровского отличалась не только многосторонностью, но и логикой. Не удивительно, что статья эта никогда и никем опровергнута не была. Более того, никто даже и не пытался всерьез опровергнуть его доводов и выводов. С этой аргументацией нам и предстоит сейчас познакомиться: для биографии Добрыни она представляет чрезвычайный интерес.

Наложница или жена?

Повторю: отцом Владимира был Святослав I, князь Киевский. То есть государь великой державы. А матерью - рабыня Малуша. «Ну какие между людьми столь различного положения могли быть отношения?» - спрашивали себя историки. И единодушно приходили к выводу, что рабыня (вероятно, за свою привлекательность) была взята Святославом в наложницы.

Соответствовало ли это нравам эпохи? Вполне. Знать в языческую пору имела право держать целые гаремы и имела их. Правда, о гареме Святослава сведений в летописи нет, зато у его сына Владимира летопись отмечает гарем в 800 наложниц. Нововведением Владимира это не могло быть, и в том, что Святославу полагался гарем по рангу, сомневаться не приходится.

Если даже Малуша и не входила бы первоначально в гарем, князь тем не менее мог в любую минуту сделать любую рабыню своей наложницей. Так мог поступить еще в XIX веке каждый помещик со своей крепостной. А уж в X веке, да великий князь тем более. И если даже Малуша была рабыней не Святослава, а Ольги, у государя было достаточно власти, чтобы сделать своей наложницей и чужую рабыню. Поэтому дело казалось совершенно ясным. О браке государя с рабыней и речи быть не могло. А стало быть, Владимир - незаконный сын Святослава, бастард.

Так рассуждали историки до Прозоровского (в том числе и такие, как Карамзин или Соловьев). Но он усомнился в этих, казалось бы очевидных, выводах и оспорил их самым убедительным образом. Он доказал, что Малуша, вопреки общепринятому мнению историков, была законной женой Святослава, а Владимир - сыном от законного брака!

Прозоровский делает расчеты.

Для своих доказательств Прозоровский привлек то, что можно назвать скрытой информацией летописи. Это не просто умение читать между строк. Это умение подмечать ряд вещей, которые придворный летописец по каким-либо причинам не считал удобным говорить прямо (а таких причин при феодальных дворах всегда найдется немало), но тем не менее вполне недвусмысленно упоминал косвенным образом.

Умение читать скрытую информацию летописи требует труда, таланта, аналитического дара. Но Прозоровский обладал редкостной наблюдательностью. Он не просто следовал канве литературного рассказа летописи, он умело сопоставлял то, что говорится в статье одного какого-либо года, с тем, что говорится в статье другого, отстоящей на многие десятилетия.

Так, он обратил внимание на то, что, несмотря на огромный гарем у самого Владимира, в многолетней усобице, разыгравшейся после его смерти, ни один сын Владимира от наложницы не участвует (и даже не упоминается летописью). Стало быть, различие прав княжеских детей от жен и от наложниц было в ту эпоху важной государственно-правовой нормой и строго соблюдалось как в теории, так и на практике. На земельных столах сидели при жизни Владимира его сыновья от разных жен - они имели княжеский ранг, считались принцами крови, потом боролись за престол. Сыновья же наложниц принцами крови не считались, никаких княжеских прав не имели и на подобные права не претендовали.

Из летописи известно, однако, что мать Святослава, Ольга, воспитывала Владимира вместе с двумя другими сыновьями Святослава (чья законность ни у кого сомнения не вызывала). А когда Святослав вскоре после смерти Ольги стал раздавать в 970 году сыновьям княжения, Владимир получил «земельный стол», как и братья. Хорошо известно также, что в языческие времена религиозные правила разрешали (тем более князьям) многоженство. Так действительно ли Владимир незаконный сын? Более того, мог ли Владимир быть бастардом? И могла ли его мать быть просто безродной рабыней? Прозоровский ответил на эту серию вопросов убедительным «нет».

Урожденная княжна Малуша! Великая княгиня всея Руси Малуша! Вот какие неожиданные и далеко идущие выводы следовали из аргумента о княжеском ранге Владимира. И рассуждение Прозоровского строго верно (за тем исключением, что Малуша могла и вообще не побывать в наложницах).

Статья Срезневского, откуда приведена мною цитата, посвящена, впрочем, не столько личности Малуши, сколько значению термина «милостница» (неверно понятого Прозоровским, о чем речь пойдет несколько позже) и его параллелям в других славянских языках. Поэтому многих сторон аргументации Прозоровского Срезневский не касался вовсе. Но, как видим, вывод о том, что Малуша была женой Святослава, а Владимир - законным сыном, Срезневский поддержал безоговорочно, подкрепив его новыми аргументами, отнюдь не филологическими, а историческими.

Приводимые Срезневским аргументы «покрывают» период времени от статьи 968 по статью 980 года и дополнительно подкрепляют простой и здравый вывод Прозоровского, что Владимир был сыном от законного брака Святослава с Малушей (вывод, основанный на летописных сведениях по статье 1036 года, т. е. того года, которым летопись завершает усобицу между сыновьями Владимира).

Регент княжества Новгородского

Ранг Владимира в детстве и в юности был далеко не единственным аргументом, побудившим Прозоровского усомниться в традиционном толковании положения Малуши. Особое внимание он обратил на положение Добрыни - и притом еще при жизни Святослава:

Итак, фигура Добрыни также привлекла пристальное внимание Прозоровского. Высокое положение Добрыни при Святославе ученый оценил верно. Не только боярин. Но еще и фактический правитель Новгорода. То есть хозяин целого княжества (не города Новгорода, а всей Новгородской земли). И все это при том же Святославе, рабом которого (или Ольги) Добрыня был до того десять лет! Поистине феерическое превращение.

Этот важный этап жизни Добрыни можно назвать первым его новгородским периодом: с 970 по 972 год (год гибели Святослава) и с 972 по 977 год. Был и второй новгородский период - новгородское посадничество Добрыни, полученное им в 980 году после взятия Киева, но тогда Добрыня стал не только фактическим, но и юридическим правителем Новгорода, поэтому вышеприведенные замечания Прозоровского относятся именно к первому новгородскому периоду.

В 970 году отец послал Владимира княжить в Новгород - мальчиком лет десяти (по подсчетам Прозоровского, Владимир родился около 960 года, что вполне согласуется и с другими обстоятельствами его биографии). По малолетству Владимир ни в 970, ни в первые последующие годы не мог осуществлять реальной власти, за него должен был править регент. Из летописей известно, что вместе с Владимиром в Новгород в 970 году отправился и Добрыня. Это надо, конечно, понимать так, что на деле в Новгород направился не мальчик Владимир с Добрыней, а, напротив, Добрыня с малолетним князем Владимиром. И все это недвусмысленно означает, что сам государь Святослав вручил в 970 году Добрыне регентство Новгородской земли.

Утверждая, что Добрыня принадлежал к высшей аристократии, Прозоровский был совершенно прав. Наместник, которому поручено управление целой землей державы, является не только боярином, но, как правило, одним из самых высокопоставленных бояр, ибо ему доверены прерогативы, уравнивающие его реальную власть с правами и властью земельного князя. Практически в начале 70-х годов любое решение, обнародованное от имени Владимира Новгородского, было решением Добрыни.

Реальные прерогативы Добрыни были при жизни Святослава уравнены с правами двух старших сыновей самого государя - Ярополка Полянского и Олега Древлянского. А сыновей-князей у Святослава было всего трое. Это означало, что в 970 году Добрыня как по могуществу, так и по рангу вошел в первую десятку высших государственных деятелей Русской державы. Это, несомненно, принадлежность именно к высшей аристократии всей державы, что для вчерашнего холопа, брата рабыни, само по себе чрезвычайно странно. Прозоровский прав: доверить подобное положение брату своей наложницы Святослав не мог. Но брату жены, своему шурину - мог.

Добрыня занял это положение еще при Святославе, но сохранил его и когда Святослава не стало. То, что Добрыня не был смещен Ярополком ни сразу после гибели Святослава, ни позже, показывает, что положение Добрыни было именно таково. Уже тогда Добрыня был перворазрядной фигурой общедержавного масштаба. Ярополк не мог из-за невероятно высоких привилегий Добрыни отказать ему в голосе при решении дел всей державы, не мог даже сместить его из Новгорода.

Понемногу фигура Добрыни начинает вырисовываться перед нами более отчетливо. Жестокие испытания его юности помогают объяснить, почему он снискал любовь былины, был окружен романтическим ореолом. А первый новгородский период открывает нам уже зрелого мужа, богатыря.

Он очень важен, первый новгородский период Добрыни, и для его биографии, и для русской истории в целом. Правя Новгородом в эти годы, он не только стал полновластным хозяином его оружия, но и завоевал там прочную народную любовь. Как показало будущее, новгородцы стояли за Добрыню и Владимира стеной!

Княжеский сын

Привилегии Добрыни в первый новгородский период имели, однако, значение не только для будущего (которого Прозоровский не разбирал), они бросали свет и на прошлое Добрыни. Чтобы иметь возможность занять положение столь высокое, здраво рассудил ученый, Добрыня должен был, сообразно понятиям X века, родиться княжеским сыном!

Действительно, по понятиям эпохи (и не только X века, но и всего средневековья), высокая родовитость была для правителей вещью немаловажной. Невероятно высокое положение Добрыни при Святославе - не только веский аргумент, указывающий на законный брак Святослава с сестрой Добрыни. Оно указывает, бесспорно, и на родовитость Добрыни, Малуши и их отца.

Действительно, если Малуша, чтобы стать княгиней, женой Святослава, должна была быть урожденной княжной, значит, и отец ее был вовсе не безвестный житель Любеча, а прирожденный князь, что отлично согласуется с загадкой стремительного возвышения Добрыни еще в 970 году и вполне способно ее объяснить.

Таким образом, парадоксы в положении Добрыни и Малуши указывали Прозоровскому не только на законный брак Святослава с Малушей, но сверх того еще и на династический брак! Святослав вступал в брак не с рабыней, не ронял своего княжеского достоинства, нет, он роднился с другой княжеской династией...

Эти былинные сведения тем ценней, что люди, слагавшие и исполнявшие былины, не могли почерпнуть их из летописей (в летописях Добрыня нигде князем не назван). Притом княжеское звание - не эпическая условность, подобающая каждому былинному богатырю (скорей, наоборот). Оно относится в былине именно к личности Добрыни. Таким образом, независимый источник былины, не использованный Прозоровским» подтверждает его вывод о княжеском происхождении Добрыни.

Былина знает, что Добрыня - князь. Но, значит, и отец его был князем - то есть в былине наличествует та же логика, которую обнаружил относительно Малуши в летописях Прозоровский.

Два вида рабства

Но и без обращения к былинам наблюдений Прозоровского над странностями некоторых летописных сведений было предостаточно. Перед ним было таинственное княжеское семейство, каким-то образом побывавшее в рабстве. Как это совместить с их высоким рангом? Как рабство не помешало им снова возвыситься?

Прозоровский сумел не только обнаружить противоречивое положение Малуши и ее родичей, но и найти ему объяснение. Отвечая на возникающие вопросы, он специально остановился на наличии в ту эпоху принципиально различных видов рабства:

Вывод здравый и логичный: в плен попасть может и князь. И княжеское семейство тоже. Разумеется, пленение, обращение в рабство - тяжкое бедствие, но оно не перечеркивает прирожденной родовитости, оставляет возможность к новому возвышению.

Таким образом, парадоксальный вывод Прозоровского, что отец Малуши и Добрыни был прирожденным князем, не только получил подкрепление еще по одной линии, но и предстал как наиболее логичное объяснение парадоксов в положении его детей. Ключ к их положению следовало искать в его судьбе.

Малуша была какое-то время рабыней, потому что в рабство попал ее отец, и притом попал на войне. И если потом Малуша смогла стать великой княгиней, женой Святослава, а Добрыня получить в 970 году регентство Новгородской земли, то это произошло потому, что их отец по рождению был князем.

Все сходилось. И все упиралось теперь в загадочную фигуру Малко Любечанина, оказавшегося пленником, бывшим князем. Прозоровский сумел найти разгадку и здесь.

Пропавший древлянский князь

От внимания Прозоровского не ускользнуло, что как раз незадолго до появления в Любече загадочного экс-князя Малко не менее загадочно исчез из своей столицы Коростеня князь Древлянской земли с очень похожим именем - Мал. И притом исчез после ожесточенных военных действий 945-946 годов.

Надо сказать, что исчезновения Мала историки до Прозоровского не замечали. Поскольку летопись изображает Мала мятежником, виновным в гибели государя, Игоря Рюриковича (отца Святослава), им казалось само собой разумеющимся, что Мал был казнен за это вдовой Игоря Ольгой.

Но у Прозоровского был очень зоркий глаз. И его волновала загадка Малко Любечанина. Поэтому он подметил то, чего до него не замечал никто: о судьбе Мала после поражения Древлянского восстания летописи не говорят ни единого слова. Что же с ним стало? Погиб в бою? Был казнен? Бежал? Может быть, умер своей смертью? Был Мал Древлянский - и бесследно исчез. Это было более чем странно.

Анализ этих и аналогичных странностей в рассказе летописных статей 945 и 946 годов и навел Прозоровского на мысль, что о казни, гибели или бегстве Мала в летописи не говорится по той простой причине, что Мал, подобно всей древлянской знати, попал в плен и остался жив. А поскольку судьба Мала Древлянского была в X и XI веках общеизвестной, это умолчание летописи не могло в то время породить недоразумения, будто Мал казнен Ольгой.

В своем анализе Прозоровский привлек и ономастику. Во-первых, он отметил близкое сходство имен Мала Древлянского и Малко Любечанина, а во-вторых, подметил, что имя Малуши «образовано из имени отца, но произведено из слова «Мал», и сделал заключение, что ее отец «в действительности был Мал Любечанин». И наконец, установил, что Малко вообще не самостоятельное имя, а; просто уменьшительная форма от имени Мал. Эти здравые ономастические соображения и замечания положили конец последним возможным сомнениям.

Вывод этот был единственно возможным. Ведь, если отвергнуть тождество Малко с Малом, пришлось бы искать отдельно ответ на две группы вопросов: о прошлом бывшего князя Малко (его княжество, подлинное имя, обстоятельства взятия в плен) и о причинах бесследного исчезновения Мала и непонятного отсутствия казней древлянской знати.

Таким образом, Прозоровский установил, что Малко Любечанин есть одно лицо с князем Малом Древлянским, и открыл древлянское княжеское происхождение Добрыни, Малуши и Владимира. То, что Мал, утратив княжество, не мог более именоваться Древлянским, вполне естественно, ибо определение «Древлянский» было не просто обозначением его рода, а княжеским титулом. Называть его и дальше Древлянским означало бы признавать его права на Древлянскую землю (чего от Ольги ожидать, конечно, не приходилось). Поэтому, когда Мал попал в плен, ему обязательно должны были дать другое имя. ц поскольку он не был покупной холоп, он мог быть назван Любечанином - по месту заключения. Ввиду особого характера рабства по военному праву, он был не вещью, принадлежавшей Ольге или Святославу, а важным государственным узником.

Неточность в ономастических наблюдениях Прозоровского лишь одна: «Малко» для развенчанного князя не просто уменьшительная, а нарочито уничижительная форма имени, данная ему победителями. Пока был князь, был Малом, а теперь он, пленник, всего лишь Малко...

Запомните это имя - Мал Древлянский. Это истинное имя отца Добрыни и деда Владимира Красно Солнышко. Это не гипотеза Прозоровского (как склонны считать некоторые), а его открытие. Это известно науке и неопровержимо доказано еще с 1864 года.

Загадка тысячелетия

Таково было замечательное открытие Прозоровского, построенное, как мы уже знаем, на вдумчивом и филигранном анализе обширного летописного материала за 90-летний период - с 945 по 1036 год. Если попытаться игнорировать это открытие, то возникает множество непреодолимых трудностей в освещении больших периодов русской истории. Одна из них - невозможность удовлетворительно объяснить умолчание летописи о судьбе Мала после 945 года. На первый взгляд это может показаться частностью, касающейся только летописных статей 945-946 годов, и мелочью, касающейся какой-то третьестепенной фигуры. На самом деле это буквально - загадка тысячелетия.

Невероятное исчезновение Мала беспримерно не только в летописи, но даже во всей русской истории. Дело в том, что Мал был претендентом на престол. А любой претендент на трон Русской державы - слишком заметная политическая фигура. Мы знаем (пусть и не всегда точно) судьбу каждого удачливого или неудачливого претендента на «царский» трон, включая и судьбу участников любой усобицы и свергнутых государей. Изо всех претендентов на общерусский трон на протяжении всей русской истории за целых десять веков (!) бесследно исчезает только один - Мал. Один за целое тысячелетие! Одно это умолчание летописи делает будто бы безвестного узника Любеча, будто бы «провинциального князька» первоплановой фигурой русской истории. Вот насколько серьезно обстоит дело.

Милостница

Итак, открытие серьезно и неопровержимо. Но не было ли в рассуждениях Прозоровского слабых звеньев? Справедливость требует отметить, что такие звенья имеются. Остановимся на них.

Прозоровский обратил внимание на то, что в Ипатьевской летописи Малуша вместо ключницы названа «милостницей» Ольги. Из этого он сделал следующий вывод: «Летописи говорят, что Малуша была милостница Ольги, т. е. милостыне-раздавательница... великая княгиня брала ее с собой в Царьград и там ее окрестила, сделав потом своей «милостницей», по примеру византийского двора».

На это, однако, Срезневский возразил: «Выводить из названия милостницы, что Малуша была христианка, что вместе с Ольгою крестилась в Царьграде... нет никакой возможности». И он указал, что древнерусский термин «милостница» истолкован как «раздавательница милостыни» Прозоровским по ошибке, а действительное значение термина совсем иное - «любимица, фаворитка». Почти вся статья Срезневского посвящена примерам употребления термина в этом смысле в русском и его однокоренным параллелям в других славянских языках.

Между тем принятие термина «милостница» за означавший милостыне-раздавательницу (такая должность при византийском дворе действительно имелась) оказалось не мелкой ошибкой, а имело серьезные последствия для всей конструкции Прозоровского. Введение такой должности при киевском дворе он счел результатом крещения Ольги во время ее государственного визита в Царьград. Должность эту он рассматривал как специфически христианскую, как результат благотворного воздействия «истинной» веры на Ольгу. Раз так, то и занимать ее язычница не могла. Отсюда и родилась догадка, будто Ольга брала Малушу с собой в Византию и крестила ее там. Между тем ни прямых, ни косвенных сведений ни о цареградской поездке Малуши, ни о ее крещении нет. Косвенными сведениями для Прозоровского послужили именно ошибочное понимание термина «милостница» да еще традиционное тогда убеждение в благотворном влиянии христианства на любую языческую страну.

А из этого последовал ряд других ошибок. Так, он счел, что именно христианство Малуши послужило причиной ее брака со Святославом. Когда Святослав соблазнил будто бы Малушу-ключницу, ставшую милостыне-раздавательницей, но остававшуюся доверенной рабой Ольги, то Ольга под благотворным влиянием христианства потребовала от Святослава, чтобы он «покрыл грех» и женился на обесчещенной христианке. И добилась своего. В подробности решения Святослава Прозоровский не вдавался, но дело надо понимать так, что Святославу Малуша, видимо, сильно нравилась, а упреки матери надоели, и он решил: «В конце концов, она княжна, так простим ее и ее родню, и все в порядке, она снова станет княжной. Почему ж тогда на ней и не жениться?»

То есть Прозоровский дал удовлетворительные ответы на все свои вопросы, кроме одного: что было побудительной причиной брака Святослава с Малушей. Что брак со вчерашней пленницей и дочерью вчерашнего мятежника был важнейшим политическим решением, он из виду упустил, и свел дело к благому влиянию крещения на моральные принципы Ольги и к ее заступничеству за мнимую единоверку-христианку. Поэтому же он, кстати, решил, и что Малуша побывала наложницей Святослава, - иначе причина брака вообще отпадала.

То, что брак с Малушей не был для Святослава неравным из-за ее княжеского происхождения, это один вопрос. А то, почему Малуша действительно стала женой Святослава, - вопрос совершенно другой. Из того, что она была княжной, вовсе не следовало, что Святослав должен был на ней жениться. Ни христианские чувства Ольги, ни сыновнее послушание Святослава быть тому причиной решительно не могут.

Весь комплекс объяснений в этом случае принять нельзя. Действительность X века была от сей благочестивой идиллии очень далека. Во-первых, Святослав, вопреки уговорам Ольги, упорно отказывался креститься. Почему бы он, язычник, стал вдруг так щадить честь христианки (к тому же мнимой)? Во-вторых, христианке Малуше вряд ли подобало становиться второй женой Святослава при наличии первой, ибо по церковным правилам полагалось единобрачие. В-третьих, сама Ольга (что обычно не осознается), крестившись, осталась тем не менее и... язычницей! Ибо правила Русью в качестве «Перуновой внучки», т. е. по небесному мандату Перуна, главного бога Киевской державы (такова была политическая теория языческой Руси). А от власти Ольга отказываться и не думала. И Русь тоже не крестила. В-четвертых, сама Ольга, уже будучи христианкой, не думала отменять для Святослава языческую норму многоженства, да и гарема наложниц. В-пятых, тезис, будто христианская мораль велит непременно жениться на обесчещенных любовницах или вообще на любовницах, более чем сомнителен: бесчисленные христиане на протяжении веков этого не делали.

Прозоровский открыл этот поразительный брак и объяснил его полную возможность и законность по династическому праву. Но не его причину. И причина эта может быть только политической. Ее выяснением нам предстоит заняться самостоятельно.

Рабство и возвышение

Как мы уже знаем, у Мала Древлянского отняли не только свободу и имя, у него отняли и детей. В 946 году Добрыня Древлянский - наследный принц Древлянской земли! - был поставлен скрести чужих коней и выгребать навоз из чужих конюшен. Юному пленнику дали нарочно унизительную для княжича работу в назидание и предостережение всем: не поднимай восстаний, иначе вот что будет с твоими детьми!

Попробуем положить былинный срок рабства Добрыни на летописные даты. Сведения хорошо совмещаются, датируя рабство Добрыни и Малуши 946-955 годами (в параллелизме положения брата и сестры мы уже убедились, и Малуша не могла оставаться ключницей, когда Добрыня превратился из ключника в свободного человека. Брат и сестра должны были получить свободу одновременно, хотя отец их мог продолжать томиться в Любечском замке).

Итак, Добрыня получил коня. Видимо, в 955 году. Верховой езде, искусству владеть боевым конем знатных мужчин учили тогда с раннего детства. Добрыня, как мы знаем, стал владеть конем значительно позже. Сколько ж ему было тогда лет? Судя по былине, он попал в рабство не в возрасте воина (тогда бы он и раньше владел конем), а мальчиком. Вместе с тем и не пятилетним ребенком, ибо быть конюхом - тяжелый труд. Точная дата рождения Добрыни неизвестна, но если принять условно, что он попал в рабство в десятилетнем возрасте (то есть родился около 935 года), то свободу он, по всей вероятности,получил двадцатилетним. Такой возраст хорошо согласуется и с тем, что его сестру вскоре выдают за юношу Святослава, и с тем, что в событиях 70-80-х годов Добрыня выступает зрелым мужем, а не старцем. Видимо, датируя рождение Добрыни примерно 935 годом, мы будем недалеки от истины.

Конь означал для Добрыни не только свободу, но и положение княжеского дружинника (соответственно вольноотпущенница Малуша должна была стать придворной Ольги). Э.то само по себе было куда лучше рабства. Это могло выглядеть и как демонстрация великодушия Ольги. Но это вовсе не обязательно должно было предвещать то стремительное возвышение Малуши и Добрыни, которое последовало потом.

А оно произошло очень скоро. Всего через несколько лет после получения свободы Малуша стала великой княгиней! Если Малуша и Добрыня получили свободу в 955 году, а Владимир родился около 960, то брак Святослава с Малушей можно датировать примерно 958-959 годами.

Естественно, на трех- или четырехлетнем пути Малуши от рабства к Киевскому трону должны были иметься промежуточные ступени. Каждая из них должна была делать вольноотпущенницу все более «достойной партией» для государя. Одной из таких ступеней непременно должно было быть получение детьми Мала Полянского боярства.

В этой связи примечательны данные топонимики (науки о географических названиях) - наличие сел Малушино и Добрыничи в районе Путивля. То есть не в Древлянской, а в Полянской земле, и притом на восточной ее окраине. Не след ли это пожалования Ольгою угодий детям Мала? С точки зрения Ольги, такой шаг выглядит вдвойне выгодным: он демонстрировал очередные милости княгини, превращая детей Мала в землевладельцев (но - подальше от Древлянской земли).

Хорошо вписывается в эту картину и Малуша - милостница Ольги (в истинном значении этого слова). Любимица Ольги - положение более высокое, чем хозяйка дальнего Полянского села. Это положение Малуши скорее всего относится уже ко времени незадолго до ее брака. (Сведений о положении Добрыни в этот момент не сохранилось.)

Однако есть серьезные основания полагать, что и положение фаворитки было не последним этапом возвышения Малуши перед браком. Под венец со Святославом она шла, по-видимому, не простой вольноотпущенницей и даже не боярыней, а владетельной княжной Древлянской!

Династический брак

Веским аргументом в пользу этого служит не только то, что в 970 году Новгородская земля была вручена Святославом сыну и брату Малуши, но и то, что одновременно с этим другой сын Святослава, Олег, получил Древлянскую землю.

Мы уже знаем, что у Святослава было три сына-князя. Старшие братья Владимира Ярополк и Олег были детьми Святослава от первой жены (иноземной принцессы, вероятней всего, печенежки). Малуша была его второй женой. Одновременная раздача земель сыновьям от обоих браков показывает, что Святослав считал обеих жен равноправными. Но получение Олегом Святославичем в 970 году именно Древлянской земли есть факт очень странный.

Логично было бы ожидать, что земля, в 945 году восставшая и убившая государя, а в 946 году подавленная, будет просто уничтожена как отдельное княжество. Но она не только уцелела, но имеет право на князя. Святослав сажает в 970 году править ею не наместника-боярина, а собственного сына. Это большая привилегия для любой земли (особенно в реальных условиях 970 года, когда земель в державе более десяти, а сыновей у государя только трое). Но для вчерашней мятежной земли - привилегия неслыханная.

Тем не менее Древлянская земля парадоксальным образом получает эту привилегию через голову всех земель, оставшихся в 945-946 годах верными Святославу. Что же могло дать Древлянской земле при Святославе не только полную амнистию, но даже почетное положение в державе так скоро после подавления Мала?

Очевидно, лишь одна вещь способна была так возвысить Древлянскую землю - брак с Малушей Древлянской. То есть Малуше (но не Малу и не Добрыне!) была, видимо, перед браком возвращена ее земля, получившая отныне высокие привилегии как наследственная земля жены государя. Вместе с тем в момент бракосочетания сам Святослав становился владетельным князем Древлянским, что крепче привязывало Древлянскую землю к престолу и одновременно давало легальную возможность передавать ее детям Святослава от другого брака.

Таким образом, три привилегированные земли, получающие князей, предстают в строгом порядке их привилегий как первая коронная земля державы (Полянская), первая коронная земля династии (Новгородская) и наследственная земля второй жены государя (ибо у первой жены, иностранной принцессы, своей наследственной земли на Руси нет). Но если эта наследственная земля жены государя почему-либо отнята у ее сына, ее род, естественно, должен получить за это соразмерную компенсацию, что мы и видим, - Владимиру дается земля еще более почетная по рангу, чем Древлянская, а Добрыне вручается ее регентство. Теперь становится ясно, что это не милость Святослава, а вытекающее из брака законное право Древлянской династии в целом.

Все это, вместе взятое, подтверждает, что перед нами не просто законный брак, но, сверх того, серьезнейший династический брак и что Ольга готовила и заключала именно такой брак. И в свете сказанного вероятность того, что Малуша побывала наложницей Святослава в качестве рабыни или даже была соблазнена им уже боярыней, - крайне мала. Древлянский брак Святослава, очевидно, был задуман Ольгой задолго до его заключения, и причиной его был глубокий и дальновидный политический расчет.

Тесть Святослава

А что же брак дочери с государем мог означать для Мала? Что с ним тогда стало? Дожил он до этого времени или так и умер еще до того узником Любеча?

Если Мал все еще жив, то положение его поддается расчету. Брак Малуши означал, что Мал не может больше оставаться узником, более того, он должен стать киевским боярином. Оставлять Мала в тюрьме означало, кроме всего прочего, накликать гнев богов на молодую чету. А оставлять тестя Святослава свободным, но незнатным человеком было неприемлемо, хотя бы для престижа самого государя. Кстати, Мал должен был присутствовать на свадьбе дочери.

Так стал ли Мал тестем Святослава, сватом Ольги и киевским боярином? Или не дожил до того времени? Есть ли об этом сведения? В летописях, конечно, нет. Но в былинах - да! Оказывается, дожил и стал!

Конечно, в этих былинных сведениях есть обычные для эпоса анахронизмы (эпизоды эти разыгрываются при дворе Владимира, тогда как на деле они относятся к княжению Святослава I). Но важна суть дела. Пред нами богатырь не киевский, но вроде бы и принятый потом в круг киевских богатырей. Богатырь, которого в Киеве в лицо почему-то никто, кроме Добрыни (именно Добрыни), не знает. Притом человек весьма уважаемый, раз за него выдает себя сам Илья Муромец (явиться в Киев ко двору под именем Соловья Разбойника Илье в голову не пришло бы), и все же в Киеве его не знают в лицо. К тому же он - богатырь откуда-то из-за лесов. Все это достаточно примечательно.

Странности в положении Никиты Залешанина, подмеченные Шахматовым, вполне соответствуют реальному положению Мала (многолетнего узника Любеча многие в Киеве действительно могут не знать в лицо) и отражают изменение этого положения по мере поворота судьбы его детей.

Первый эпизод можно датировать временем между 955 и 958 годами: Добрыня уже в кругу киевских богатырей. А Мал уже не узник Любеча (иначе под его именем явиться ко двору было бы опасно), но тем не менее человек опальный, живущий где-то в ссылке. Где именно, в данной связи не важно (да и вряд ли ясно), а важно то, что киевские богатыри не знают его в лицо, но знают и уважают его имя. Когда же Никита Залешанин сам оказывается в их кругу (то есть переезжает в Киев), речь идет уже о времени после брака Малуши либо в канун его.

Заслуживает в этой связи серьезного внимания и само имя Залешанин. Дело в том, что название «Древлянская земля» - топоним с прозрачным тогда значением. Древлянская земля, то есть «Лесной край» или «Страна лесов», именем своим была обязана покрывавшим ее лесам. Поэтому «Залешанин» есть фактически прозрачный для современников синоним «Древлянского» - в неофициальной форме (то есть без прямого указания на утраченное княжеское достоинство). Иными словами, Никита Залешанин оказывается при ближайшем рассмотрении, подобно Малко Любечанину, еще одним псевдонимом Мала Древлянского (почему он стал Никитой, мы рассмотрим в другом месте).

Характерно и то, что этим же псевдонимом со значением «Древлянский» пользуется иногда и сам Добрыня: в некоторых вариантах былин Добрыня, появляясь инкогнито, прикрывается именем «детины Залешанина». Это означает, что былина знает не только княжеское происхождение Добрыни и обстоятельства его рабства, но даже и его династию!

Как видим, судьбы узника Любеча и его детей оставались все время тесно связанными. Былина знает самого Мала. Знает, что он отец Добрыни и что Добрыня о нем помнит. Знает, что между их судьбами есть какая-то связь (хотя и не уточняет ее). Знает, что Мал после каких-то странных превратностей дожил до почетного положения при Киевском дворе. Знает былина и династию Мала.

Можно ли на основании совокупности сведений уточнить судьбу Мала? В какой-то мере можно. Узником Любеча он пробыл, видимо, лет 11 -12, но не больше. Вряд ли получил свободу вместе с детьми - просто потому, что восстание подымал он, а не его несовершеннолетние дети.

Но, естественно, свободным человеком Мал стал не в какун брака Малуши, а за благопристойный промежуток времени до него. Таким образом, первый упомянутый Шахматовым былинный эпизод, скорее, датируется временем с 956 или 957 года до кануна брака.

Стал ли Мал в конце концов в качестве тестя Святослава и свата Ольги играть крупную роль при дворе? Думается, вряд ли. Летопись здесь молчит, былина тоже - фигур Святослава и Ольги в ней нет (по крайней мере, в явном виде). Но Мал был уже не молод, княжеского звания он все-таки обратно не получил, и с него было достаточно чести стать тестем государя и сватом Ольги. Отец великой княгини жил в почете, но государственная роль перешла, сколько можно понять, к его детям.

Положение Малуши нам известно. А положение Добрыни после брака сестры? Видимо, молодой боярин, брат великой княгини, стал сразу после этого брака членом коронного совета державы. Пусть он и не стал князем Древлянским, но он стал шурином Святослава. Что это означало для него впоследствии, мы уже видели.

Древлянский дом

Долго ли прожил Мал после брака дочери, в каком году умер, мы не знаем. Но с его смертью династия не угасла. Былина знает не только Никиту Древлянского, но и Добрыню Древлянского. Иными словами, она знает принадлежность и Мала и Добрыни к Древлянскому княжескому дому.

А вот летопись такой династии после 945 года не знает вообще (то есть она ее существование по каким-то причинам скрывает). И Прозоровский, показав в 1864 году тождество Малко Любечанина с Малом Древлянским, не только установил, чьи дети Добрыня и Малуша и чей внук Владимир, не только разгадал брак Малуши со Святославом, но и открыл тем самым неизвестную ранее науке династию - Древлянский дом. Он это вполне осознал - и свою статью закончил таблицей составленного им родословного древа «Малковичей», то есть Древлянского дома.

«Малковичами» Прозоровский назвал потомков Мала не совсем правомерно. Дело в том, что Мал не вечно оставался Малко. Ученый не учел того, что при последующем возвышении детей бывшему Малко должны были вернуть имя Мал (но не титул «Древлянский»), так что древо верней было бы именовать родословным древом Маловичей.

На судьбе же потомков Малуши он не останавливался. Даже на том, какую роль сыграло древлянское происхождение Владимира в его борьбе за трон. Винить за это Прозоровского не следует - его заслуги перед наукой и без того велики. А пристальное внимание ученого к Добрыничам понятно, ибо Малушин сын Владимир и его потомки - фигуры и без того хорошо известные в русской истории. Все они князья. По одному этому они всегда находились в поле зрения историков. Их деятельность комментировалась на разные лады.

Но в перспективе летописи они - князья только Варяжского дома, единственной общерусской и стабильной династии, которую летопись знает. (Кроме Варяжского дома, летопись знает еще несколько земельных княжеских домов, в разное время сходящих на нет. Количество имен в них минимально.)

Между тем в свете открытия Прозоровского (целая неизвестная династия) все русские князья, начиная с Владимира I, были князьями как Варяжского, так и Древлянского дома! И очевидно, могли ссылаться на свои права и имели их как по одной, так и по другой династии. Иными словами, Прозоровский открыл еще одну общерусскую династию. То есть династию, альтернативную Варяжскому дому, но вместе с тем связанную с ним династическим браком.

Былина же, как мы теперь узнали, запомнила в положительной роли целых трех членов Древлянского дома, причем если Мал в былине фигура второстепенная, то Добрыня и Владимир Красно Солнышко принадлежат к числу главных героев Владимирова цикла. Иными словами, былина считает именно Древлянский дом главной русской династией. Нам еще предстоит узнать, почему.

Сочтя брак Святослава с дочерью Мала интересным фактом фамильного характера, любопытным для родословной Владимира, но важным в дальнейшем более всего для судьбы Добрыничей, Прозоровский серьезно недооценил значение собственного открытия. Из анализа родословного древа даже в той форме, в какой его составил он, следовало, что Владимир и его потомки (то есть все дальнейшие русские князья) были не только Рюриковичами, но и прирожденными князьями Древлянского дома. И если бы Прозоровский задался вопросом о значении своего открытия для судьбы и политики Владимира, поездка по следам Добрыни Никитича была бы предпринята не мною, а лет за сто до меня.

Союз Ольги с Древлянским домом

Брак Святослава с Малушей был, как мы убедились, важен для судьбы Мала и его детей. Но не меньшую важность представлял он и для Ольги и самого Святослава. А уж с их-то позиции такой брак был парадоксом из парадоксов!

Вдумайтесь в эту картину: в 945 году Мал поднимает восстание, в борьбе с ним убит государь Игорь Рюрикович (и не просто убит, а разбит в бою и казнен Малом). После этого, сообщает летопись, Мал требует Ольгу в жены (как мы теперь знаем, это означало фактически - одной из младших жен). Восстание тянется целый год, и Ольге с великим трудом удается его подавить. Естественно было бы ожидать, что побежденный Мал будет казнен (недаром в казни его так дружно были убеждены многие историки). И что же вместо этого происходит?

Сам Мал, попав в плен, сначала отделывается тюрьмой (вещь достаточно удивительная). Но дальше происходит нечто совершенно невероятное: не проходит и 15 лет с Древлянского восстания, как Ольга берет в жены своему сыну дочь того самого человека, который казнил его отца! Который чуть не опрокинул трон самого Святослава! Который ее, Ольгу, чуть не взял в свой гарем как трофей победы над Игорем!

Немыслимо? Но произошло именно так! И, как мы теперь убедились, древлянский брак был Ольгой тщательно продуман, учитывалось все: интересы престола, привилегии земель, государственное и династическое право. В свете этого и постепенное возвышение Добрыни и Малуши выглядит не просто как серия непонятных милостей княгини, а как результат ее целенаправленных действий. Политический прицел был взят дальний - чуть ли не с 946 года. Причем Ольга все время имела в виду свою конечную цель: древлянекий брак!

И уж, конечно, Ольга, даже обещав для виду Малу жизнь, сорок раз могла потом уморить его в тюрьме (как часто это случалось во всех монархиях мира с мятежниками, дерзнувшими посягнуть на устои трона). Да и детей Мала могла уморить (таких примеров в мировой истории тоже достаточно: не один «мешавший» принц был убран с дороги явным или тайным убийством). А Ольга вместо этого все эти годы старательно оберегала их жизнь, чтобы в конце концов возвысить их.

Слишком много совпадений для того, чтобы считать их случайным стечением обстоятельств. Сомнения невозможны: брак Святослава с Малушей знаменовал не только полное примирение, но и политический союз Ольги с Древлянским домом!

А это, в свою очередь, означает, что Древлянский дом, даже после поражения 946 года, даже в тяжкие годы рабства был в Русской державе такой серьезной политической силой, что Ольга - ради прочности престола своего сына - сочла разумным не только покончить вражду, но и сделать Древлянский дом своей опорой, своим лучшим другом. При Игоре Древлянский дом был грозной силой, противостоявшей Варяжскому дому. Но вдова Игоря, проявив незаурядные ум, смелость и настойчивость, сочла высшей государственной мудростью заключить династический брак между домом Рюрика и Древлянским домом.

Судя по былинам, Ольга в этих расчетах была права - общерусский эпос восторженно славит Древлянский дом. Случайностью такие народные симпатии быть не могли, и у Ольги были весьма веские основания учитывать в своей политике народную поддержку, которой пользовался Древлянский дом. Тем более веские, что дом Рюрика былина отнюдь не прославляет (то есть Варяжский дом до Древлянского брака народной поддержкой не пользовался).

Я покидаю Любеч

Но почему же династия Рюрика не пользовалась поддержкой русского народа? Ведь по летописи именно дом Рюрика создал русскую державу. Зачем же этой законной и благодетельной династии вдруг мог понадобиться для популярности древлянский брак? И кто такие вообще эти древляне, за что их династию так любит былина? Ведь, по летописи, древляне - полудикари...

Нет, я не зря ехал в Любеч. Тайна отца Добрыни, судьба узника Любеча - ее перипетии и неожиданные повороты не уступают по увлекательности интриге романов Дюма, а по драматизму шекспировским трагедиям. Но она захватывающе интересна не только своими загадками и неожиданной сменой декораций, но и сама по себе, в чисто познавательном отношении.

Фигура Добрыни вырисовывается теперь перед нами все отчетливей. И русская история предстает в новом свете. Былинные персонажи и события обретают подробные реальные биографии и неожиданно четкие даты. Далекий X век оживает по мере знакомства с ним - он полон ярких событий. И политическое мышление будто бы «темной» языческой эпохи, как оказывается, ничуть не отличалось примитивностью. Совсем напротив.

Мы узнали в Любече и в связи с Любечем о Добрыне очень многое. Но новые загадки возникают одна за другой. Почему же летопись так упорно замалчивает, что Добрыня, Малуша, Владимир и все князья за ним были потомками Мала Древлянского? Зачем и почему летопись скрывает древлянский брак Святослава? Прозоровский на эти вопросы ответа не дает, он их просто не ставил. Значит, нам придется искать разгадку самим.

Возникает и другая группа вопросов: чего, собственно, хотел Мал, поднимая восстание? Ведь добивайся он трона Руси из одного честолюбия, былина не славила бы так восторженно его династию. Видимо, у него была политическая программа. Очевидно, именно она побудила Ольгу к поразительной смене политики и к самому древлянскому! браку. Надо ли понимать дело так, что Ольга приняла фактически политическую программу Мала, то есть программу Древлянского восстания?..

Этих вопросов Прозоровский тоже не ставил - и ответ на них надо, видимо, искать не в Любече.

По следам Добрыни надо ехать дальше, на его настоящую родину - в Древлянскую землю. Мой путь лежит теперь прямо в столицу Мала Древлянского - в Коростень.

Глава 3. Коростень.

Коростеньский гранит

Он стоит на красном граните, древний Коростень (сегодня оживленный районный город). Я гляжу на него из Шатрища - оттуда же, откуда глядел на него некогда противник Мала, которого древляне называли князем-волком.

Два гигантских холма из красного гранита встают как неприступные бастионы по обе стороны реки Уж. Высотой они метров по шестьдесят. Тысячу лет назад вершины этих гранитных бастионов были увенчаны деревянными крепостями. Подступы к обоим берегам были на крепком замке.

Название села Шатрища, как говорят, идет от тех самых времен. По местным преданиям, здесь были разбиты шатры войска Игоря Рюриковича. В 945 году (еще до Древлянского восстания) Игорь, по летописным данным, пришел под самый Коростень, чтобы взять с древлян непомерную дань. Этими-то притязаниями он, по летописи, и спровоцировал древлян на восстание.

Когда смотришь из Шатрища на Коростень, то понимаешь, какой сильной крепостью он был и почему войска Игоря разбили лагерь не под самыми стенами Коростеня (который он пришел осаждать, чтобы принудить Мала к выплате вторичной дани), а на почтительном расстоянии от города. Подступить к стенам Коростеня поближе осаждавшие не осмелились - видно, боялись метких древлянских стрел.

О силе Коростеня как крепости свидетельствует и летопись. В статье 946 года говорится о том, как город осаждала вдова Игоря. Ее требование о сдаче жители отклонили. Более того, коростеньцы не отсиживались за городскими стенами, а частыми вылазками тревожили осаждавших. «И стояла Ольга все лето и не могла взять город», - констатирует летописец. (Между прочим, «все лето» может означать и «целый год», что более вероятно, ведь «летопись» - это «запись событий по годам».) Так или иначе, а армия державы и сама правительница оказались на долгий срок прикованными к стенам мятежного Коростеня... Когда глядишь из Шатрища, этому не удивляешься.

О силе крепости говорит и местное предание, согласно которому стены города в те времена были дубовые, длиной ни много ни мало в 10 верст... Разумеется, предание сильно преувеличивает. Но ведь речь идет о русском городе X века!

Вместе с тем местные предания - тоже ценнейший исторический источник, хотя и подлежит проверке и осмыслению, как и летопись, былина, мемуары. Так что, может быть, все-таки нет дыма без огня? Судить о длине и характере стен древнего Коростеня в конечном счете археологам. Но то, что стены Коростеня X века были крепкими и длинными (то есть город тогда был большим), само по себе достаточно правдоподобно. Иначе как бы мог он сковать на столь долгий срок войско Ольги? Пусть даже не на год, а на один летний сезон. Десятиверстовые стены для этого не обязательны, трехверстовые тоже. Но большая и сильная крепость - обязательна.

Судя по всему, в IX и середине X века Коростень был неприступным. Гранитные холмы дала ему природа, а деревянные стены и башни выстроили сами древляне. А что у крепости были отважные защитники, не скрывает и летопись. О силе ее говорят и косвенные данные: в летописях есть сведения о том, как варяги в IX веке брали Смоленск, Любеч, Киев, Пересечен (столицу Уличской земли), но о Коростене такие сведения отсутствуют. Взять его варягам тогда так и не удалось (потому-то у Коростеня в середине X века и оказался свой князь, да еще со славянским именем).

Местные краеведы производят название города от древнего слова «корста», среди значений которого были «камень», «гранит». В переводе на современный язык «Коростень» звучит примерно как «Гранитоград». Гордое имя! И дано оно не случайно - крепче и лучше гранита не было тогда во всей Русской державе. Коростеньцы гордятся своим гранитом и сегодня - ведь им облицован Мавзолей В. И. Ленина в Москве.

Можно видеть гранит и в самом центре Коростеня, где колоссальные гранитные глыбы, как застывший водопад, низвергаются в Уж. А напротив, за рекой, высится гранитная гора. На одной из таких гор Коростеня возвышался когда-то княжеский замок Мала. На какой именно? Точные сведения отсутствуют, а археологи работали в Коростене мало.

Но ясно, что княжеский замок высился на одной из высот Коростеня. Еще в языческие времена восточные славяне были людьми практичными и имели обыкновение ставить замки на командных высотах. Где-то здесь родился Добрыня...

Временщик ли Добрыня в Новгороде?

Уже первое впечатление от Коростеня, родного города Добрыни, подтверждает летописные сведения о силе крепости. Подтверждает оно и аналогичные данные местных преданий. Но эти же первые впечатления о твердыне Мала служат новым подтверждением открытия Прозоровского, добавочным свидетельством того, что Добрыня родился княжичем, а вовсе не был безродным выскочкой.

Между тем летописная версия намекает именно на это (хотя скрытая информация той же летописи и опровергает такую версию). Кому-то из позднейших князей было, как видно, важно, пусть ценой самых несуразных натяжек, доказывать, будто ни Добрыня, ни Малуша не имели княжеских прав.

Допустим на мгновение вещи невероятные: Добрыня сделал карьеру именно тем способом, на который намекает летопись, и, пользуясь слабостью Святослава, стал временщиком в Новгороде безо всякого на то права. Что же должно было случиться с таким безродным временщиком после смерти государя, чьим покровительством он держался.

Будь Добрыня таким, его явно ждало бы немедленное и такое же головокружительное падение. Да еще вместе с сестрой, никому теперь не нужной, и с племянником, незаконно занявшим княжеский стол. Подобных карьеристов-фаворитов окружает обычно зависть соперников и ненависть народа. Стоит им остаться без защиты с высоты трона, как их падение неминуемо встречается всеобщим ликованием.

Положение же Добрыни и после 972 года (смерть Святослава) остается незыблемым. Он продолжает править княжеством, а Владимир княжить. Между тем двенадцатилетний мальчик не мог быть ни прочной опорой временщику, ни даже надежной оградой. А если этот мальчик еще и незаконный сын князя, то его собственное положение чрезвычайно шатко. Если Добрыня - брат наложницы, то назавтра после смерти Святослава он никто. Одного гонца из Киева от нового государя, Ярополка, достаточно, чтобы сместить его (да и Владимира заодно).

А если Добрыня брат жены Святослава? Разница огромная! (Как и в случае назначения его регентом княжества.) В этом случае права, которыми обладает Добрыня и после смерти Святослава, поддаются точному расчету. Добрыня тогда - шурин покойного государя. Брат великой княгини (безразлично, вдовствующей или покойной). Опекун малолетнего владетельного князя, законно занимающего новгородский стол по праву принца крови. И Добрыня - неоспоримый член коронного совета державы, Все его привилегии прочно узаконены. То, что Добрыня не был смещен Ярополком ни сразу после гибели Святослава, ни позже, показывает, что положение Добрыни было именно таково. И ему нельзя было отказать в голосе в решении дел всей державы, нельзя было даже сместить его из Новгорода - в частности, потому, что Добрыня был полным хозяином оружия Новгорода.

Можно ли поверить, что хозяином оружия целого княжества мог тогда стать человек, не знакомый совершенно с военным делом? (Что Добрыня стал дружинником, знают только былины, но не летопись). А вот для сына хозяина коростеньской твердыни такое положение естественно! Ведь Коростень, как в этом убеждаешься здесь воочию, был одной из самых могучих крепостей во всей Русской державе тех времен. Сын Мала Древлянского обладал необходимым престижем, чтобы новгородское боярство и горожане вверили ему свою судьбу.

Сын владельца Коростеня - это было само по себе (не считая прав, вытекавших из древлянского брака Святослава) достаточной рекомендацией и на государственный и на военный посты, связанные с огромной властью.

И стоя здесь, в Коростене, я размышляю о том, что победа 980 года была одержана Добрыней под Древлянским знаменем, но новгородским оружием. И хозяином этого оружия Добрыня стал потому, что родился в Коростене сыном Мала.

Это означает, что Прозоровский в 1864 году не просто предложил остроумное решение головоломной летописной загадки, но убедительно доказал его. Я уже приводил ряд дополнительных аргументов, подтверждающих открытие Прозоровского. В путешествии по следам Добрыни нам будут попадаться все новые и новые факты, подтверждающие верность этого замечательного открытия.

Древляне

Кто же населял Коростень и все княжество древлянское? Кто они, собственно, такие - древляне? кто они - народ, подаривший Руси Мала, Добрыню и Владимира Красно Солнышко?

В более ранней части летописи, в недатированной ее части, где нет еще счета по годам, есть крайне враждебные отзывы о древлянах - и в описании событий Древлянского восстания выпадов в их адрес также хватает.

Но, цитируя эти враждебные отзывы, писатель В. А. Чивилихин пишет: «Пресловутая летописная фраза, написанная подцензурным полянином, призвана была подчеркнуть политическое и нравственное превосходство великокняжеской метрополии».

Фраза, несомненно, подцензурна и пристрастна - и, конечно, призвана создать у читателя определенное впечатление. О превосходстве Киева? Не совсем так: впечатление, будто державу создала одна Полянская земля, а древляне (и жители всех прочих княжеств, о которых также есть соответствующие фразы, с возмущением отметаемые Чивилихиным как поклеп) были будто бы полудикарями, если не просто дикарями.

Но как же тогда эти мнимые дикари или полудикари оказались способными построить свой Коростень, одну из самых могучих крепостей в Русской державе?! Как из их «звериньской» и «скотьской» среды могла выйти целая когорта богатырей, воспетых общерусским эпосом? Почему же былина славит княжеский дом не полян, а именно этих «скотоподобных» полудикарей?

В Коростене не верить своим глазам нельзя. Ведь такой природный бастион надо было уметь выбрать, отстоять, укрепить! Нет, конечно, никакими дикарями или полудикарями древляне не были. И клевета в их адрес вписана в летопись, разумеется, не по приказу Владимира Красно Солнышко.

Если у древлян были какие-то отличия в одежде, обуви, еде, так это на научном языке этнографии именуется не «скотьством», а местными обычаями. Что до умыкания невест на игрищах, то это не отсутствие брака, а другой брачный обычай (если не обряд). Словом, древляне не жили ни зверинским, ни скотским образом, и княжество их было не из отсталых, а, напротив, из передовых в Русской державе. Все же летописные ядовитые стрелы в их адрес - просто сознательная антидревлянская клевета. Которой, увы, кое-кто склонен верить и поныне.

Воробьи и басни

В летописи древляне изображены не только «скотско-зверинскими» лесовиками, но еще и полными дуралеями, которых мудрая Ольга всякий раз обводит вокруг пальца, как малых детей. Таков летописный рассказ о падении Коростеня.

Как же Ольге удалось в конце концов овладеть этой могучей крепостью? По летописи, хитростью. Она-де посулила ограничиться легкой данью - по три голубя да по три воробья с каждого коростеньского двора. А древляне и обрадовались, что так дешево отделались. Но Ольга приказала своим воинам привязать к каждой птице горящий трут и выпустить птиц под вечер. Воробьи и голуби полетели по домам, и скоро Коростень запылал. Пользуясь возникшей паникой, Ольга будто бы взяла город и сожгла его дотла...

Действительно, крепости брать подобным способо нельзя было и в X веке. А такую крепость, как древний Коростень, и подавно. Еще Прозоровский подметил, что по той же летописи, в «сожженном» Ольгой Коростене каким-то образом преспокойно остались жители. А былина упоминает «исчезнувший» (по летописи) Коростень среди городов, которыми владеет внук Ольги, Олег Древлянский. Как видно, Ольга и не думала жечь Коростень.. А то, что при взятии города уцелела и была взята в плен и вся знать, и все княжеское семейство, и все городские старейшины, говорит, что не было и штурма Коростеня не было случайностей боя и резни.

Итак, историки издавна отмечали в летописном рассказе о Древлянском восстании множество противоречий, а то и просто басен, верить которым нельзя. Например, в статье 945 года есть пространный рассказ о серии других хитростей Ольги. Древлянских послов, приехавших в Киев сватать ее за Мала, она истребляла будто бы пачками, а те даже не замечали, как их обманывают.

Видимо, в описание реальных событий летописец по княжескому приказу вставлял эпизоды заведомо ложные и неправдоподобные, изображающие древлян жалкими дуралеями. Это, безусловно, рука не Ольги, а кого-то из последующих князей. Целью таких вставок было просто максимальное очернение и посрамление древлян (и конечно, искажение характера событий). Кто из князей велел делать эти вставки, чернящие древлян, в данной связи несущественно. Ибо меня сейчас интересует вопрос:

Как же был взят Коростень?

Да, как же он был взят на самом-то деле? Иными словами, при каких обстоятельствах попал в плен Добрыня? Ведь Коростень был практически неприступен, а Ольга его вообще не жгла!

Перед эпизодом с воробьями летопись упоминает о переговорах, которые велись между осажденным Коростенем и Ольгой. И притом о переговорах длительных. То есть стороны не только воевали, но и торговались об условиях прекращения войны. И о том, что Ольга при этом просила «мало». Каламбур прозрачен: Ольга требовала выдачи Мала! Как главного зачинщика и виновника всего. А древляне отказывались! И Ольга тогда, очевидно, стала что-то обещать Малу за его капитуляцию. Что это могло быть? Явно - относительно выгодные условия капитуляции.

Должно быть, обстановка сложилась трудная не только для Мала, но и для Ольги, что и побудило к компромиссу. Мало того что осада Коростеня и гражданская война в державе и без того затягивались. Следует учесть и то, что об обстановке в других землях в это время мы не знаем ничего, ибо летопись старательно фиксирует внимание на делах князей дома Рюрика, столь же старательно замалчивая дела и даже существование их противников.

А Ольге, вероятно, было отчего стремиться поскорее закончить войну. Замолчать восстание Мала в летописи оказалось невозможным из-за его размаха и гибели Игоря. Но замолчать брожение в других землях было вполне возможно. Ручаться, что в поддержку Мала не было менее крупных восстаний, допустим в Ростовской или Смоленской землях, нельзя.

Мы даже не знаем, в каких землях сидели в тот момент князья-варяги, в каких сохранились славянские княжеские династии, а в каких правили наместники-бояре. Во всяком случае, брожение и угроза новых восстаний в землях в 945-946 годах чрезвычайно вероятны. И это толкало Ольгу на компромисс.

Напрашивается вывод, что Коростень был сдан Малом на капитуляцию. Но не безоговорочную, а на заранее выговоренных условиях. И многие из этих условий поддаются расчету. Так, рабство, а не смерть - для Мала и его семьи, но также и для всей древлянской знати - явно входило в эти условия. И серьезные льготы для горожан Коростеня тоже. И для прочих древлян тоже.

Ход переговоров можно себе представить довольно живо. Ольге надо возвращаться в Киев, и притом с войском (а не продолжать править державой из-под стен Коростеня). А сделать это не удается. Коростень страдает от блокады, но сдаваться не спешит. Ольга поневоле предлагает переговоры. Вначале, видимо, на жестких условиях. Затем она вынуждена ставить условия более мягкие. Начинается торг, переговоры превращаются в систематические. Словом, сходятся на компромиссе.

Расчету поддается и еще ряд условий Коростеньского соглашения. Так, Мал добивается, чтобы Древлянская земля не была упразднена. Ольга согласна, но ставит ответное условие: Коростень за убийство Игоря должен быть развенчан, лишен ранга земельной столицы. Это в логике вещей. И это подтверждается тем, что столицей Олега Древлянского станет не Коростень, а другой древлянский город - Овруч.

Но я не стану рассчитывать всех условий капитуляции. Итог ясен: Мал пожертвовал свободой и короной (не только личной, но и детей) и таким способом добился наивозможно выгодных условий капитуляции для своих подданных. В общем, капитуляции почетной. Казней практически не было. Ольга проявила себя при этом правительницей редкостной умеренности, гуманности и государственной мудрости. Такую фигуру трудно сыскать во всем мировом средневековье. Мал, в свою очередь, проявил себя правителем высоко принципиальным, ставящим в беде интересы своих подданных выше самых кровных собственных интересов. Вот тебе. и «темная» (ибо языческая) эпоха! Вот тебе и мнимо отсталая языческая Русь!

Как мы уже видели, Ольга считала данное ею под стенами Коростеня слово чести не хитрой уловкой, нужной лишь для того, чтобы потом убить обманутого Мала и его детей и растоптать мятежную землю. Напротив, она придавала серьезное значение соблюдению слова. По всей вероятности, именно Коростеньское соглашение она сделала исходной точкой поразительного поворота политики, приведшего в конце концов к древлянскому браку Святослава.

Штурма Коростеня так и не было. Пожара, даже случайного, в Коростене тоже не было. Но настал день, когда ворота древлянской твердыни открылись и Мал с семьей вышел из них сдаваться в плен. С ним шел и Добрыня. Ему с сестрой предстоял путь в Киев или Вышгород, отцу - в Любечский замок. Что его ждет для начала рабская служба конюха, Добрыня, очевидно, в этот момент уже знал. Он простился с отцом и матерью, с древлянами и отправился навстречу своей судьбе. С горечью в сердце, но и с надеждой, что когда-нибудь настанет и на его улице праздник.

Простился с отцом и матерью... А кто же была мать Добрыни?

Мать Добрыни

Летописи о ней, естественно, молчат. Былина знает эту фигуру (обычно «честной вдовы»), но с множеством разных имен и с различным социальным положением. Активной роли в былинах мать Добрыни не играет, нередко не узнает его, когда он является инкогнито. Словом, серьезной помощи в расшифровке исторического прообраза фигура эта, к огорчению, оказать не может. И тем не менее есть основания высказать серьезную гипотезу о том, кто же была мать Добрыни.

Начнем с ономастики. Мы знаем для середины X века три имени Древлянского дома с основами «Мал» и «Добр».

Есть ли в это время где-нибудь еще имена с теми же основами? Да, есть - в Чешском королевском доме: знаменитая чешская принцесса Добрава, жена Мешко I Польского (с её браком связано крещение Польши!), и Малфреда Чешская, вторая чешская жена Владимира I (не удивительно ли, что и с её браком связано крещение - Руси!).

Следующий вопрос, естественно, гласит: заметны ли русско-чешские связи в княжение Владимира, то есть в правление Добрыни? Да, они есть, и притом самые тесные. И именно в это время. Малфреда - вторая «чехиня» из жен Владимира. Первая (имени ее мы не знаем) была первой из летописных жен Владимира по времени, женой еще Владимира Новгородского. Из далекого Новгорода Владимир послал за женой именно в Чехию, лежавшую близко от Древлянской земли. От этой «чехини» родился первенец Владимира - Вышеслав. Он умер в детстве, и историки не уделяют внимания его фигуре. Между тем Вышеслав был фигурой первостепенного значения в ходе борьбы Владимира за престол. В случае убийства или случайной смерти Владимира в это время Добрыня мог продолжить борьбу в качестве регента при младенце Вышеславе (вспомним регентство Ольги при Святославе).

Обратимся теперь к фигуре Малфреды. Многое указывает на то, что старшей по рангу из жен Владимира была именно она (хотя летопись и уверяет, будто главной его женой была Анна Византийская).

И ко всему этому Чехия была главной союзницей Владимира на Западе. Короче говоря, чешский союз и чешские браки играли при Владимире I и при Добрыне из ряда вон выходящую роль. И это означает, что перед нами яркая страница русско-чешских связей и дружбы. Они уходят, оказывается, корнями в тысячелетнюю даль!

Но начались ли эти связи, браки и союз только время Владимира? Вряд ли, они должны были начаться еще раньше - на древлянско-чешском уровне, так как совпадение в Чешском и Древлянском домах основ имен наводит на мысль, что имена эти при династических чешско-древлянских браках были заимствованы (безразлично в какую сторону). Явление заимствования династических имен широко распространено при браках.

В свете всего этого есть серьезные основания полагать, что матерью Добрыни и Малуши была чешская принцесса и что Добрыня был, стало быть, прирожденным принцем крови Чешского королевского дома (и Владимир тоже), что и сказалось в их политике.

Таким образом, чешский брак Мала предшествовал двум чешским бракам Владимира и был их образцом, равно как и чешский союз Мала (очевидно, закрепленный этим династическим браком) был унаследован Владимиром, еще когда он был князем Новгородским, и затем в полной мере, когда стал государем державы. Добрыне его права принца Чешского королевского дома должны были помогать в период его боярства (и гражданской войны, в которой он одержал победу). Благодаря этому он, будучи боярином, имел тем не менее во время регентства Новгородской земли право на титул типа «Его Королевское Высочество». В X веке (да и много позже) такие титулы имели политический вес и были серьезным оружием. Мы уже убедились, сколь серьезны были права Владимира по матери. Похоже, не менее серьезны были и права Добрыни по матери.

Как видим, при знании древлянского происхождения Добрыни поддается расчету и это.

Добрыня Нискинич

Но сам Древлянский дом — с какого же времени он правил? На этот вопрос ответить с уверенностью нельзя: летописные сведения крайне скупы, а былины о предках Мала не упоминают. Это могла быть исконная Древлянская династия, но точно так же могла быть и вторая и даже какая-нибудь пятая или десятая.

А вот на вопрос, каково имя Древлянского дома, ответить можно. Ключом к имени династии служит былинное отчество Добрыни. Относительно него ошибочную гипотезу высказал в свое время академик Шахматов. Приняв Добрыню за сына Мистиши Свенельдича, он счел, что былина запомнила, исказив отчество, исторического Добрыню Мистишича.

Но никакого исторического Добрыни Мистишича никогда не было. Свенельд же был знатным варягом, занимавшим высокие посты последовательно при Игоре, Ольге, Святославе, Ярополке, и возведение его в деды Добрыни полностью ошибочно. Но в данной связи речь пойдет не о Свенельде. Сейчас важно другое — проверка шахматовской гипотезы о былинном отчестве Добрыни в лингвистическом отношении. Попробуем расположить эти два отчества одно под другим, выделив совпадающие звуки:

Мистишич
Ни к ит ич

Мы убеждаемся, что (кроме форманта отчества «ич») в них совпадают лишь одни гласные. Очевидно, фонетически «Мистишич» как исходная форма для отчества Добрыни не подходит (не говоря уже о том, что Мистиша Свенельдич вовсе не был отцом Добрыни).

Но почему все-таки Добрыня в былине не Малович, а Никитич?

Думается, ключом может послужить отчество Мала, сохранившееся в некоторых летописях, — Нискинич. В других упоминается древлянский князь Нискиня. О его фигуре трудно сказать что-либо определенное (нельзя даже сказать, был ли он Нискиней I или, скажем, Нискиней ХII), но само имя примечательно. Это еще одно имя в Древлянском доме, причем скрываемое более тщательно, чем имя Мала. Почему же?

Нискинич... Это ведь не только отчество, это и имя династии! (Вспомним противника Мала Игоря Рюриковича — «Рюрикович» для него и отчество, и династическое имя). Но если так, то его вправе был носить и Добрыня.

Добрыня Нискинич... Созвучно с привычным нам Добрыня Никитич. Попробуем повторить сравнение отчеств:

Нискинич
Ни кит ич

На сей раз совпадает 6 звуков (фонем) из 7 — и притом точно в том же порядке (выпадение «с» и замена «н» на «т» легко объяснимы последующим длительным воздействием сходного по звучанию христианского имени Никита).

Но и политическое вероятие не меньше фонетического. Ведь когда в результате победы феодальной реакции где-то в XI веке стало запретным слово «Древлянский», вместе с ним должно было стать запретным и слово «Нискиничи». Раз эту династию велено было выбросить из летописи, считать несуществующей, ее нельзя было открыто упоминать и в былине под любым из ее официальных имен.

Но христианское имя Никита давало хорошую возможность снабдить Добрыню в былине «безупречным» христианским отчеством (при языческом имени), близким по звучанию к его фамильному имени, то есть имени династии Нискиничей. Для слушателей XI века былинное «отчество» Добрыни служило абсолютно прозрачным псевдонимом, заменявшим ставшие запретными слова «Добрыня Древлянский».

Словом, Никитич стоит в том же ряду, что Залешанин, Заолешанин и Красно Солнышко. Все это псевдонимы, служившие былине для безошибочного тогда обозначения принадлежности Мала, Добрыни и Владимира к Древлянскому дому, к династии Нискиничей.

«Свенельдичская» версия

Дело в том, что академик Шахматов, крупный знаток проблем летописания, упомянул об открытии Прозоровского в начале века в таких выражениях, что оно стало казаться последующим исследователям частью шахматовской (кстати, чрезвычайно запутанной и неудачной) конструкции, которая совершенно безосновательно превратила Добрыню... во внука варяга Свенельда!

Академик Шахматов писал: «В 1864 году Д. Прозоровский высказал предположение, что отец Добрыни и Малуши Малко — одно лицо с Малом, князем Древлянским; Любечанином летопись назвала его потому, что Ольга, взяв его в плен после смерти Игоря, поселила в Любече. Думаю, что основная мысль Прозоровского верна: Малко одно лицо с Малом Древлянским». Это выглядело как недвусмысленное согласие с Прозоровским. Но так как Шахматов дальше называет отца Добрыни и Малуши Мистишей Свенельдичем, то цитированные мною только что строки создали впечатление, будто Шахматов уточнил Прозоровского, установив, что имена Мала и Малко носил на самом деле сын Свенельда, причем основным именем его было Мистиша.

Но такое впечатление лишь иллюзия. На самом деле Шахматов и не думал ни соглашаться с Прозоровским, ни использовать его открытие, ни даже уточнять его. Шахматов счел, что... ни Мала Древлянского, ни Малко Любечанина вообще не было в природе! Вопреки процитированным словам, его «свенельдичская» конструкция была построена на отрицании им реального существования обеих этих фигур.

Начал ее построение Шахматов от Свенельда. В летописи упоминаются два сына Свенельда — Лют (погибший в конфликте с древлянами спустя три десятилетия после этого) и Мистиша (известен лишь по имени без всяких дел и дат). Шахматов зачем-то слил их воедино и невесть почему приписал этому собирательному Свенельдичу... восстание Мала и казнь Игоря Рюриковича!

Но ведь в этой версии вообще нет Мала Древлянского?! Вот именно. Он не отождествлен со Свенельдичем, а просто отсутствует. Так откуда же взялось в летописи имя Мала? Оно будто бы приведено по ошибке.

Жил будто бы в те времена некий Мал Кольчанин, то есть князь города Кольческа (фигура эта — чистейший вымысел Шахматова; специально о Кольческе Рыбаков, критикуя эту конструкцию, заметил, что он лежал даже не в Древлянской, а в Дреговичской земле). И этот Кольчанин был будто бы героем народных песен. А дальше началась-де целая серия ошибок переписчиков летописей.

Один из них, вспоминая песни, вписал в летопись по ошибке имя Мала Кольчанина вместо имени Мистиши Свенельдича. Другой неверно разбил его, получилось «Малко Льчанин». Третий заменил бессмысленное «Льчанин» на «Любечанин», И так-то и родился в летописи, по Шахматову, своеобразный «поручик Киже X века» — Малко Любечанин, не имеющий никакого отношения ни к Любечу, ни к Владимиру и Добрыне.

Надо сказать, даже сам Шахматов так запутался в собственной «свенельдичской» конструкции, что перестал замечать, что в ней концы с концами не сходятся. Так, он почему-то написал, что Ольга, несомненно, казнила Мала Кольчанина, мстя за убийство мужа. Да за что же Мала-то Кольчанина?! Ведь он ни в чем не виноват! Ведь Игоря-то убил, по Шахматову, вовсе не Мал Кольчанин, а Мистиша Свенельдич. Его бы Ольге тогда и казнить. Как же он уцелел? Чем поплатился Свенельдич за казнь Игоря (если даже в Любечский замок заключен не был)? Почему его восстание подавил его собственный отец, Свенельд? Что с Мистишей вообще потом, после 946 года, сталось? Как он оказался дедом Владимира? Как оказался через 30 лет в распре с древлянами? Увы, на все такие (и многие аналогичные) вопросы искать ответа у Шахматова бесцельно.

Неудачные гипотезы бывают и у крупных учёных. Но, поскольку гадательная и запутаннейшая «свенельдичская» версия содержится в капитальном труде Шахматова, она (одними принятая на веру, другими оспоренная) заслонила простую и ясную древлянскую версию Прозоровского, которую перестали замечать.

Если же их сравнить, то сразу убеждаешься, что Шахматов отождествлял несколько фантомов, вообще не фигурирующих ни в одном источнике (верно только наблюдение о Никите Залешанине, но и этого древлянина Шахматов ошибочно счел Мистишей Свенельдичем), тогда как Прозоровский доказал тождество вполне реальных и конкретных Малко Любечанина и Мала Древлянского.

Реальный же Свенельд не только не был дедом Добрыни, но был заклятым врагом его отца и, как я уже говорил, вероятно, лично брал в 946 году их обоих в плен.

Изяслав и Всеслав

Когда же понадобились былинные псевдонимы, целая их система? Иными словами, когда была вычеркнута из летописи Древлянская династия? Конечно, это произошло не во времена Добрыни. Видимо, в княжение Изяслава I, недостойного внука Владимира I.

Изяслав I — фигура черная. Его свергло и изгнало из Киева и Руси знаменитое восстание 1068 года. За рубежом он открыто торговал Русью, выпрашивая иноземную интервенцию, чтобы вернуть трон. Германскому императору он за это обещал стать его вассалом, а римскому папе — обратить Русь в католичество, но оба они сочли его затеи слишком рискованными. Зато Изяслав дважды приводил на Русь польских интервентов. На его счету кровавые расправы с восставшими киевлянами, с жителями других русских городов. Это был глава лагеря жестокой феодальной реакции. Естественно, такой человек не мог провозглашать себя князем Древлянского дома: его устраивала деспотическая традиция Варяжского дома. В былине Изяслав, разумеется, тоже не мог быть назван открыто, он также выступает под псевдонимом. Былины, где князю Владимиру приписывается отрицательная роль (например, когда он притесняет Илью Муромца), повествуют на самом деле о черных делах Изяслава I и не принадлежат к Владимирову циклу.

Главным противником Изяслава I выступал его соперник Всеслав Полоцкий (тот самый, кого восстание 1068 года возвело на Киевский трон, откуда его в следующем году сбросила польская интервенция). В летописи Всеслав изображен смутьяном. Но расчет по династическому праву показывает, что он-то как раз и имел законные права на Киев, так как представлял старшую линию потомков Владимира I. Иными словами, Изяслав был и узурпатором, что существенно для той эпохи.

Всеслав вел долгую и упорную борьбу за престол — с 1064 по 1071 год. При этом он провозглашал себя князем Древлянского дома и возглавлял всенародную борьбу за возврат к демократической политике Владимира и Добрыни, попранной Изяславом. Всеслав был любимцем былины: он воспет во Всеславовом цикле былин, следующем за Владимировым. Но Всеславов цикл сохранился лишь фрагментарно, и имя Всеслава там тоже скрыто псевдонимами (Волх Всеславич, Василий или Илья Муромец).

Долгая гражданская война в державе кончилась, к несчастью, поражением народной партии и ее контргосударя Всеслава (сохранившего лишь свое княжество Полоцкое). Результатом этого и явились, с одной стороны, система былинных псевдонимов, заменивших ставшие запретными имена, а с другой — подтасованная летопись. Если бы в гражданской войне 1064-1071 годов победил Всеслав, никакой варяжской теории в русской летописи не было бы. Не было бы и всех ее последствий.

Соправителями Изяслава I были его братья Святослав Черниговский и Всеволод Переяславский. В науке они известны как «Триумвиры-Ярославичи».

Даждьбог

Эпопея Древлянского восстания, трагедия Мала, его детей и их последующего блистательного реванша разыгрывалась еще до крещения Руси. Поэтому вместе с людьми должны были, сообразно понятиям эпохи, сражаться и их боги (это правило известно с древнейших времен: вспомните «Илиаду», «Рамаяну» или восстания разных народов против Римской империи).

Был ли у древлян бог-покровитель? И если да, то кто именно? Еще до приезда я специально исследовал этот вопрос, но, честно говоря, не рассчитывал найти здесь подтверждение своим догадкам: слишком много времени прошло со дней крещения Руси, и живая память о языческом пантеоне стала достаточно смутной.

Однако против ожиданий в Коростене дело оборачивается иначе. Местный краевед Сергей Иванович Иванов собрал много здешних преданий. Среди прочих он рассказывал мне коростеньскую легенду о «Святище» (так именуется район гранитного водопада). Легенда такова.

Ольга (как известно, крестившаяся в Царьграде в 950-х годах) на старости лет решила кончить дни в Коростене, где на горе построила на месте языческого храма первую в здешних краях христианскую церковь. Это возмутило древлянских языческих богов. Перун, Даждьбог, другие боги начали швырять с противоположной стороны Ужа огромные камни, пока не свалили церковь в реку. С тех пор место Святищем и зовется. Людям богомольным иногда удавалось видеть на дне реки огни утопленной церкви и слышать ее тихий звон. А камни, которые швырял Даждьбог, так и остались лежать в русле, образовав знакомый нам гранитный водопад.

Уже название «Святище» заставило меня насторожиться, а упоминание имени Даждьбога вызвало еще больший интерес.

«Именно Даждьбог?» - переспросил я. «Да, - последовал ответ, - а почему вас это удивляет? Ведь в здешних краях, по всему украинскому Полесью, вообще ходит полным-полно легенд о Даждьбоге. К сожалению, они еще не собраны толком и не изданы. Они рисуют Даждьбога хозяином нашего края и народным героем, карающим зло».

Нет, я совсем не удивлен тем, что встречаю здесь имя Даждьбога. Более того, я ожидал, что если встречу его, то именно в такой роли. Но я поражен самим фактом встречи с Даждьбогом Древлянским, ибо не смел надеяться, что память о нем сохранилась тут до наших дней. И я вдвойне рад неожиданности потому, что Сергей Иванович не знал, как выяснилось, забытой статьи Прозоровского: стало быть, это никак не могло повлиять на собранные им на месте сведения о Даждьбоге.

Полесские легенды о Даждьбоге практически не выходили за пределы поля зрения краеведов. Зато память о политической роли Даждьбога сохранилась в памятнике совсем иного рода - в знаменитом «Слове о полку Игореве», посвященном более поздним драматическим событиям 1185 года. И сохранилась в довольно загадочном контексте: в термине «Даждьбожий внук», на который наука давно обратила внимание. Его пытались толковать по-разному.

Итак, еще на рубеже XII и XIII веков на Руси великолепно помнили, что языческая титулатура государя всея Руси, великого князя Киевского, гласила - «Даждьбожий внук». Что государь считается и титулуется потомком бога (сыном, внуком или иным потомком), удивить не может - это обычнейшее дело во множестве религий (вспомните титул китайских императоров «Сын Неба», имя фараона Рамсеса - «Сын бога Ра» и т. п.). Что титулатура великого князя Киевского не составляет в этом отношении исключения, вполне естественно.

Но почему же он именно Даждъбожий внук? Ведь главным богом державы, по летописным сведениям, был Перун! Государю следовало бы, по всем правилам, быть Перуновым внуком! То, что он не Перунов, а Даждьбожий внук - совершенно поразительно. И несомненно, означает, что Даждьбог сумел каким-то образом одержать верх над Перуном.

Когда же? На первый взгляд это представляется загадочным, ибо летопись такой победы не упоминает. Но на деле победа Даждьбога над Перуном поддается точной датировке. В 945 году, накануне Древлянского восстания, ратификация мирного договора Руси с Византией происходит в Киеве перед статуей Перуна. В ней участвует лично Игорь Рюрикович (и стало быть, он - Перунов внук), ратифицируя мирный договор с императором Романом. Но вступает договор в полную и законную силу лишь после того, как сам Перун Киевский заключает мир с равным себе по рангу - небесным хозяином Византии, Христом Царьградским!

Значит, в 945 году Перун - неоспоримый небесный хозяин Русской державы. И Игорь идет на Коростень и гибнет там также в качестве Перунова внука. А в 971 году в новом мирном договоре с Византией в качестве главного русского бога упоминается опять-таки Перун. На сей раз договор заключает с императором Цимисхием Святослав. Стало быть, и Святослав все еще Перунов внук.

А статья 988 года сообщает уже о крещении Руси. Чтобы отразиться на уровне трона державы, победа Даждьбога над Перуном должна была произойти между этими двумя датами.

На международной арене Перун был хозяином Русской державы. Но внутри державы он был хозяином Полянской земли. Точно так же, как Перун «воевал» и «заключал мир» с Византией, он, в представлении современников, «воевал» в любой гражданской войне внутри державы. И на протяжении всего этого периода Перун мог потерпеть поражение в самом Киеве только один раз - в 980 году. А этот год, как мы теперь знаем, был годом блистательной победы Добрыни и всего Древлянекого дома.

События подтверждают, что Владимир действительно был в острой вражде с Перуном. Не прошло и десяти лет с победы Владимира, как Перун был им низложен. Более того, изо всех богов одного Перуна при этом били железом, одного Перуна выпроводили вниз по Днепру за пороги, то есть за рубеж, в Печенегию.

Но ведь в 980 году Владимир Перуна не низложил, а оставил главным богом державы? Да, оставил. Но если приглядеться, то видно, что острая вражда их проступает и здесь. Сразу же после победы Владимир погасил огни киевского жертвенника Перуну и поставил на другом месте статуи шести богов. И хотя Перун в этом Шестибожии место сохранил, но мог отныне принимать жертвы и моления уже не один, а лишь в обществе других богов. Попросту говоря, Владимир в 980 году временно оставил Перуна царствовать, но - не править! Владимир отнял у Перуна реальную власть, учредив соправителъство шести богов (сразу низложить Перуна Владимиру мешала, между прочим, угроза печенежской интервенции).

Покровителем Игоря Рюриковича в борьбе с Малом, несомненно, был Перун. Покровителем Ярополка в борьбе с Владимиром также, несомненно, был Перун (иначе он не остался бы на первом месте в Шестибожии и не подвергся бы вскоре после этого суровой каре Владимира). Все беды Древлянской земли и Древлянского дома (вспомним хотя бы десятилетнее рабство Добрыни и Малуши) считались в те времена проявлением воли Перуна. «Его могущества и справедливого гнева», - открыто говорил Варяжский дом и его сторонники. «Его злой воли» - в глазах древлян, в глазах всего русского народа.

А все свои удачи и победы древляне столь же естественно приписывали покровительству собственного, древлянского, бога, и небесный хозяин Древлянской земли, покровитель Древлянского дома непременно должен был находиться в 980 году в стане победителей - ив составе Шестибожия Владимира. Даждьбог в этом Шестибожии фигурирует - и титул Даждьбожьего внука в этой связи весьма красноречив.

Даждьбожьим внуком, несомненно, титуловался Мал - в качестве князя Древлянского. Этот титул должен был после него унаследовать Добрыня. Но унаследовал Владимир - и на сей раз в качестве государя всея Руси. И наличие этого титула у государя в Киеве (запомнившегося надолго как последний его языческий титул) может означать только одно: Владимир своей властью сменил свою династию, в 980 году или несколько позже (по моим расчетам, в 985 году) он провозгласил в своем манифесте с высоты трона, что отныне царствует как князь не Варяжского, а Древлянского дома. Вот сколь серьезны были открытые Прозоровским для науки (но великолепно известные современникам Добрыни) права Владимира по матери.

Красно Солнышко

Но мой вывод, что Даждьбог был Даждьбогом Древлянским, опирался не только на загадку «Даждьбожьего внука». В нем играл крупную роль и стабильный былинный эпитет Владимира - «Красно Солнышко».

Никакими чертами «солнцеподобного» недоступного величия Владимир в былине не наделен: он пирует с богатырями, радушно беседует и шутит, обладает человеческими слабостями. Один из стабильных эпитетов его - «ласковый князь Владимир». Да и эпитет «Красно Солнышко» звучит тепло, любовно, а вовсе не грозно-величественно.

Итак, дело на сей раз вовсе не в обожествлении деспотической власти монарха (образ былинного Владимира диаметрально противоположен этому; там же, где его именем прикрыты другие князья, деспотизм не прославляется, а обличается). Почему же у этого идеального, патриархального князя русской былины стабильный «солнечный» эпитет?

Дело в том, что Даждьбог - именно солнечный бог. И если он был покровителем Древлянской земли, то Владимир был внуком Даждьбога-Солода по праву князя Древлянского дома. Во времена, когда о нем слагались былины, это на Руси знал каждый. Эпитет «Красно Солнышко» был столь же естествен, как титул Даждьбожьего внука. И ласковое «Солнышко» (как и весь колорит образа Владимира) ясно говорит, что Даждьбог был тогда в глазах народа добрым божеством.

Победа 980 года (как и победа 945-го) была одержана под Древлянским знаменем. И хотя описания его не сохранились, но можно ручаться, что на нем сиял солнечный лик небесного хозяина княжества, Даждьбога Древлянского (вероятно, в сочетании с какими-то другими геральдическими изображениями, например, с княжеской булавой Древлянского дома). В победном 980 году всюду, где армия Добрыни водружала Древлянское знамя, восходило после черной ночи деспотизма Варяжского дома Краснo Солнышко русской свободы! И это Красно Солнышко было практически княжеским гербом Владимира. А свободолюбивая репутация Даждьбога была к тому времени освящена в глазах всего русского народа столетней героической борьбой Древлянского дома против варяжских угнетателей.

Солнечный лик Даждьбога в качестве родового герба Владимира должен был широко встречаться в его быту - на знаменах, в гридницах, где пировали с ним богатыри, на фасаде дворца, на утвари князя. Красно Солнышко могло быть вышито и на груди княжеской одежды, и притом не только парадной, но и походной, в которой князь объезжал знаменитые богатырские заставы - крепости против печенегов. Это Красно Солнышко само просилось в поэтический образ - и вместе с тем поэтическое «Владимир Красно Солнышко» было практически равнозначным титулу «Владимир Древлянский».

Добавочную роль в сложении и закреплении этого эпитета Владимира сыграло еще одно важное обстоятельство. В Шестибожии Владимира места богов (кроме оставленного поневоле на первом месте Перуна Полянского) оказались - как выяснилось при политическом анализе Шестибожия в свете древлянской теории - распределены в строгом соответствии с заслугами их земель в победе 980 года. Соправительство богов означало соправителъ-ство земель, было его проекцией на небо и фиксацией на земле. Оно означало ни много ни мало наличие федерального парламента державы и власть победоносной свободолюбивой коалиции земель (я не стану касаться здесь расшифровки ее младших участников).

Даждьбог в Шестибожии стоит на третьем месте (означавшем фактически второе). Но перед ним было одно место, еще более почетное. И настоящим хозяином положения в державе стал в 980 году именно этот бог, стоящий в перечне Шестибожия сразу вслед за Перуном и перед Даждьбогом. Имя этого «бога N 2» (фактически «бога N 1») - Хорс. И о нем известно, что он также был солнечным богом.

Какой землей Руси владел Хорс-Солнце? Это не может быть загадкой, ибо победа 980 года, как я уже говорил, была одержана под Древлянским знаменем, но прежде всего новгородским оружием! По праву это место в Пантеоне Победы (а Шестибожие, учрежденное Владимиром, несомненно, было им) принадлежало небесному хозяину Новгородской земли. То есть Хорсу Новгородскому.

В теории эпохи именно Хорс Новгородский был главным победителем 980 года (протянувшим руку помощи своему союзнику Даждьбогу Древлянскому). И Шестибожие не просто Пантеон Победы персонально Владимира. Или даже персонально Владимира и Добрыни. Или даже всего Древлянского дома. Нет, у него есть и другие функции, и другой важный смысл. Шестибожие также - фиксация победы новгородско-древлянской земельной коалиции, установления новгородско-древлянской гегемонии в державе.

Стало быть, на общепринятом языке русской языческой геральдики (а он оставался общепонятен еще долго после крещения Руси) «Владимир Красно Солнышко» немедленно расшифровывалось каждым как титулатура «Владимир Новгородский и Древлянский» (или «Древлянский и Новгородский»),

Вот почему Владимир стал навеки для былины Владимиром Красно Солнышко!

Кстати, это означает, что победители 980 года, Хоре Новгородский и Даждьбог Древлянский, равно как и их противник Перун Полянский, были не менее серьезными политическими фигурами, чем, к примеру, Мардук Вавилонский, Афина Афинская и Юпитер Капитолийский.

Это означает и то, что русский языческий пантеон ничуть не был примитивным и недоразвитым, а, напротив, стоял на той же высоте, что пантеоны Древнего Востока, Греции и Рима! В этой непривычной для представления о Руси системе великие боги были территориальными владыками и, подобно князьям, имели территориальные титулы.

Далее, это означает, что владыками княжеств Руси великие боги стали задолго до событий X века, в глубокой древности по отношению к X веку. И еще это означает, что языческая Русь обладала высокоразвитыми политическими и конституционными теориями, построенными не на влиянии мусульманского или христианского мира, а на осмыслении собственной русской практики.

Святище

Но ведь я нахожусь сейчас не только в столице Мала Древлянского, но и в столице Даждьбога Древлянского, под чьим знаменем одержал победу в 980 году Добрыня. Где-то здесь должен был быть не только княжеский дворец, в котором родились Добрыня и Малуша, но и главный храм Даждьбога. Где же? Не с ним ли связано название загадочного Святища? Ведь мест именуемое так издревле, имеется в Коростене и сегодня по легенде оно связано с Даждьбогом и событиями X века.

Как я уже говорил, местные предания - драгоценный исторический источник, но нуждающийся в проверке и осмыслении. Вот хороший пример тому: в конце XIX века фольклорист И. И. Коробка записал в этих местах предание, которое гласило, что Игоря убила под Коростенем... рассорившаяся с ним Ольга! Можно ли этому верить? Конечно, нет. Но вместе с тем в предании, несомненно, отразились противоположность политики Ольги и Игоря и позднейший союз Ольги с Древлянским домом.

Что же надо отвести как заведомо недостоверное в предании о Святище? Прежде всего, церковь. И притом по многим причинам. Из разговора с Ивановым выясняется, что на самом деле церкви на горе никогда не было (там стояло лишь несколько старинных крестов). Да и строить в Коростене церковь на месте языческого храма Ольга не могла уже по одному тому, что не обладала для этого достаточной властью. Она крестилась сама, но Русь не крестила. Она не смогла крестить даже своего сына, Святослава, а государем был он. О преследовании языческих культов в такой обстановке не могло быть и речи. Но была и другая причина, по которой Ольга ни в коем случае не стала бы ломать коростеньское святилище Даждьбога: ведь этот бог благодаря древлянскому браку стал политическим союзником Ольги как раз в период ее крещения.

Легенда (с дополнительными стандартными мотивами звона потонувшей церкви и т. п.) перерабатывалась в течение столетий под воздействием совсем иной перспективы: антитезы христианства вообще с язычеством вообще. Картина союза Христа с Даждьбогом была для последующих столетий не только необычной, но и совершенно невероятной. Разумеется, она должна была замениться в легенде иной картиной. Так и произошло. А само мнимое желание Ольги поселиться под старость в Коростене? Это, видимо, отражение, хотя и превратное, ее союза с Древлянским домом.

Нет, Святище названо так вовсе не по утонувшей церкви Ольги. Напротив, церковь придумана для объяснения названия из христианской перспективы. Само же по себе слово ни в коем случае не может означать «место, где утонула церковь». Такое место именуется совсем иначе - «церковищем». Для «святища» же гораздо естественнее другое значение - «святилище» (древнее). То есть открытый или закрытый языческий храм.

Если так, то что за святыню могли здесь сбросить в X веке на дно Ужа? Видимо, статую того же Даждьбога. Только делала это, конечно, не Ольга.

Ищу следы святилища Даждьбога у подножия той горы, на которой будто бы стояла церковь, и не нахожу. Но ведь, по преданию, Даждьбог, когда стал швырять камни через реку, стоял не под горой, а на противоположном берегу. И я начинаю искать следы святилища на западном берегу Ужа.

Действительно, вниз по течению от каменного водопада (но все еще напротив горы; река здесь делает петлю) у берега находится большой природный амфитеатр из гранитных глыб. Валуны циклопические, иногда голые, иногда поросшие мохом и травой. В центре амфитеатра обращенная в сторону Ужа и горы (и похоже, на юг - к полуденному солнцу) большая изолированная глыба с нишей под ней. Ниже ее - площадка, обрывающаяся прямо в воду.

Уж не алтарь ли это с жертвенником перед ним? Не здесь ли высилась когда-то статуя Даждьбога? Вдруг это и вправду чудом уцелевшее древлянское святилище? Ведь такие природные глыбищи не выкорчуешь, даже если хочешь разрушить храм враждебного божества.

Воображение рисует жрецов Даждьбога, совершающих перед его статуей обряд в открытом храме, созданном в природном амфитеатре. Древлян, толпящихся выше на его уступах. Кто знает, вдруг древняя статуя и сейчас лежит где-то на дне реки?..

Это лишь догадка, не более. Впечатление от амфитеатра гранитных глыб может быть и обманчивым. Возможно, святилище находилось где-либо поблизости. Возможно, оно теперь погребено под землей. Возможно, храм был закрытый... Словом, здесь судить археологам. А систематического археологического обследования Коростеня и его окрестностей еще не производилось. И не приходится сомневаться, что Коростень заслуживает пристального внимания археологов, да и краеведам здесь еще хватит работы на годы.

Продолжаю размышлять над Святищем и легендой о нем. Что еще надо в этой легенде отвести как недостоверное? Конечно, союз Даждьбога с Перуном против Ольги и Христа. Такого союза в X веке быть не могло. Как мы уже знаем, в 945-946 годах Даждьбог и Перун были не союзниками, а врагами. В политической теории эпохи восстание Мала означало, что Даждьбог Древлянский восстал против своего сюзерена Перуна Полянского и отказал ему в сюзеренитете. А при капитуляции Мала Даждьбог снова признал себя вассалом Перуна.

Мала можно было сослать в Любеч, но Даждьбог был бессмертен, ни выслать, ни даже развенчать его было нельзя: он вечно обитал в Коростене. А оскорблять древлянского бога и делать его своим вечным врагом в расчеты Ольги не входило. Стало быть, мотив единого фронта Перуна и Даждьбога против Ольги - такое же позднее наслоение, уже из христианской перспективы, как мнимая утонувшая церковь Ольги.

Но название Святища на христианское наслоение не похоже, церкви и места их расположения так не называли. Мне такое название больше не встречалось нигде, похоже, что оно уникально. И специфично для Коростеня. Оно явно может означать только место древнего языческого святилища. И ведь, в общем-то, название относится к тому самому месту, в пределах которого оказался гранитный амфитеатр.

Нет, я не спешу с выводами насчет Святища. Но решаю еще расспросить об этом Иванова.

Площадка казней

Оказывается, про гранитный амфитеатр тоже есть местная легенда, не связанная на сей раз с X веком. Но очень подходящая к тому, что показалось мне «жертвенной площадкой». Отсюда, гласит легенда, в глубокой древности, при злом царе Аттиле, сбрасывали людей в Уж.

Царь гуннов Аттила действительно оставил по себе в истории страшную память. Его прозвали «бичом божьим», а сам он похвалялся тем, что, где ступали копыта его коней, не растет больше трава. Своей колоссальной империей Аттила правил из нынешней Венгрии, опустошительные походы совершал по Западной Европе, немного не дошел до Сены, грозил и самому Риму. Словом, фигура для преданий о лютом деспоте очень подходящая.

Но Аттила - в Коростене?! Ведь он жил в V веке, за полтысячелетия до Добрыни. Может быть, к его громкому имени предание пристало значительно позже, просто по ошибке? Решаю отвести Аттилу как анахронизм, обычный для местных преданий, и задаюсь вопросом: нет ли в легенде о «площадке казней» смешения разновременных событий?

Ведь одно предание гласит: отсюда давным-давно, в лихую годину, людей сбрасывали в реку. А в другом предании эти же места связаны не только с именем Даждьбога, но еще и с X веком. Случайно ли это? Какие драматические события X века могли быть притянуты преданием гораздо позже к временам злого царя Аттилы? Короче говоря, кого могли сбрасывать здесь в Уж в X веке?

Площадка, которая в предании оборачивается нежданно для меня площадкой казней, показалась мне при осмотре сразу жертвенной площадкой. Заметны даже природные желобки между глыбами, по которым в реку стекала кровь жертвенных животных. Но я не отнес эту площадку к войне, бою Даждьбога и Перуна против Христа. И вообще ни к какому бою. Я счел это нормальным (правда, величественным) местам жертвоприношений божеству, обитавшему здесь несколько веков. Но когда я осматривал жертвенную площадку в амфитеатре, который счел храмом Даждьбога, мысль о человеческих жертвах даже не пришла мне в голову, тем более что я уже знал, что Даждьбог был Солнцем благодетельным, подателем жизни и хранителем древлянской и общерусской свободы.

Однако в час войны перед лицом Даждьбога вполне могли и предавать ритуальной казни пленных врагов. Тех, кто посягнул на свободу Древлянской земли, охраняемой Даждьбогом.

Так могло ли это быть в X веке? В 945 году вряд ли - победа над Игорем была быстрой, и Игорь был немедленно казнен, но не в самом Коростене (об этом речь еще впереди). А война с Ольгой была упорной, но не кровавой (что нам уже известно), обе стороны щадили друг друга.

Однако в том же X веке была другая древлянская эпопея, когда вся Древлянская земля после нескольких лет гражданской войны оказалась захвачена знакомым нам уже Ярополком и его варяжским фаворитом Свенельдом - в 977 году. И эта гражданская война была ожесточенной и кровавой. В ходе ее с площадки казней вполне могли сбрасывать в Уж попавших в плен воинов Ярополка, вторгшихся в Древлянскую землю.

Но также вполне возможно и другое: что варяжские опричники Ярополка (или их союзники печенеги) расправлялись здесь с древлянами и бросали их в Уж специально отсюда, ради осквернения их храма, в отместку свободолюбивому богу. И кстати, не «швырял ли Даждьбог камни» в первоначальных вариантах легенды о Святище вовсе не в церковь, а во врагов, захвативших командную высоту напротив его святилища?

Ведь в ту эпоху каждая меткая стрела, пущенная черед реку (особенно в этом священном месте!), каждый камень, метко брошенный древлянскими защитниками через реку естественно понимались как направляемые самим Даждьбогом. Если так, то исходной точкой легенд о Святище было не крещение и не отношения древлян с Ольгой, а героическая оборона Коростеня и, в частности, самого храма Даждьбога в 977 году...

Как бы то ни было, а Святище в Коростене есть. И для археологов комплекс его загадок может оказаться интереснейшим объектом.

Но если я прав, заземляя легенды о Святище не на времени Ольги и не на временах Аттилы, а на 977 году, то Даждьбог тогда швырял камни не в Христа, а в войско Перуна, и в тот черный год Перун торжествовал.

Неудавшаяся столица Руси

Но я нахожусь не только в гордом «Гранитограде» Лесного края. Я нахожусь также в кратковременной столице Руси.

Коростень - столица Русской державы?! Да, именно столица державы. Провозглашенная Малом в 945 году. Но - так и не утвердившаяся в этой роли.

На основании чего же можно делать такой вывод? Во-первых, на основании отчетливых следов в самой летописной версии. Правда, она тщится представить Мала незадачливым князьком (за которого его принимали вследствие этого многие историки), полезшим в женихи к великой княгине. Словом, фигурой с Ольгой абсолютно несоизмеримой. Мотивом сватовства Мала к Ольге подсовывалась таким образом попытка Мала переселиться из дыры в стольный Киев.

Однако, странное дело, если вчитаться в текст статьи 945 года, то выясняется, что в нем идет речь вовсе не о переезде Мала в Киев к Ольге, а о переезде Ольги в Коростень!

Сначала Ольга требует максимально представительного и почетного посольства древлян, «чтобы с великой честью пойти за вашего князя, иначе не пустят меня киевские люди» (курсив мой. - А. Ч.). Речь идет отнюдь не о том, чтобы Мал стал при Ольге принцем-супругом в Киеве и даже не о вокняжении его в Киеве с переходом власти от Ольги в его руки. А о том, что киевляне не слишком охотно отпустят Ольгу жить в Коростень.

И дальше Ольга действительно едет в Коростень. Едет, положим, с намерением обмануть и истребить тысячи древлян, но ведь для виду-то едет, и древляне верят ей, что она едет к ним. Ольга едет, словно не она великая княгиня, а Мал - государь Руси.

Нужды нет, что вся поездка эта есть вообще выдумка летописца. В статье 945 года фактически дважды недвусмысленно зафиксировано, что Мал тогда требовал Ольгу к себе в Коростень.

По какому же праву? По праву победы! Потому, что он после победы над Игорем немедленно объявил Коростень новой столицей Русской державы вместо Киева. И это подтверждается анализом действий Мала сразу после победы.

В логике положения (если Малу для законности власти над всей страной был непременно нужен захват Киева) была не отправка в Киев парламентеров, а немедленное развитие боевого успеха, форсированный марш на Киев! Во всех последующих усобицах в течение нескольких веков мы видим эту картину: одержав решающий военный успех на подступах к Киеву, очередной претендент на «царский» трон сразу же устремляется прямо на столицу. Надо ковать железо пока горячо, и претендент бросает войска на главную цель - Киев, стремясь взять его врасплох или с бою.

Между тем следов такого стремительного броска Мала на Киев летописный рассказ (в котором сквозь увертки ложной версии явственно проступают черты хода военных действий) не обнаруживает. (Вместо этого будет потом поход Ольги на Коростень и его осада.) Мал не делал броска на Киев, не шел на него победным маршем - потому что Киев не был его главной целью. Он считал свою власть законной и без того, рожденной победой над Игорем, а вовсе не обладанием разжалованной столицей.

Мал объявил себя государем всея Руси прямо в Коростене, и в его глазах Киев после поражения и казни Игоря автоматически перестал быть центром политической власти страны. Там, с точки зрения Мала-победителя, имелись теперь лишь «местные власти», в покорности которых он был заранее уверен (как оказалось, ошибочно). Мал вообще не добывал Киева, он подбирал его между делом.

Зачем же тогда он слал посольство к Ольге, да еще со сватовством? Он вообще не посылал посольства к Ольге. Он посылал посольство к боярству Полянской земли с требованием выдать ему, прислать в Коростень, Ольгу вместе со Святославом как трофей победы. Посольство было, таким образом, через голову Ольги, ее он просто не принимал в расчет.

Картина вырисовывается следующая: немедленно после казни Игоря Мал отправил послов в Киев к Полянскому боярству с известием, что Игорь пленен, низложен и казнен, династия Рюрика также низложена, а он, Мал, отныне новый государь державы, а столицей ее стал Коростень. Мал требовал немедленного принесения ему вассальной присяги и, как уже сказано, выдачи Ольги и Святослава.

Но, чтобы решиться на такие претензии, мало обладать твердым сознанием своего права. Надо еще обладать реальной силой. Такие условия диктуют только с позиции силы, не опасаясь ответных ударов. Надо быть в состоянии сделать это. (Проиграл кампанию Мал только через год). Для этого надо явно не уложить князя в случайной стычке (как обманно пытается представить дело летопись), а одержать полную победу на поле боя.

То есть надо уничтожить не только лично Игоря, но и главную реальную опору его власти, уничтожить его решающую боевую силу.

Сделал это отец Добрыни? Очевидно, сделал. Иначе армия державы, остававшаяся в распоряжении Ольги, немедленно раздавила бы его стремительным броском на Коростень. Ольга бы в таком случае не стала (как в летописных баснях) хитрить и не стала бы (как вынуждена признать нехотя летописная версия) терять даром целый год до того, как осадить Коростень. Вполне очевидно, что в 945 году сильной армии у Ольги не было и ей пришлось ее фактически создавать с большим трудом и большой потерей времени.

Точнее, в 945 году в руках Ольги не оказалось армии, способной к наступательным действиям против древлян. А была только армия, способная оборонять сам Киев. То есть у нее сохранилось земельное ополчение Полянской земли, чье боярство, не пожелавшее лишаться в пользу Древлянской земли привилегий первой коронной земли державы, решило отклонить все требования Мала.

Но если Мал одержал под Коростенем такую громкую победу над Игорем, то как же развивались военные действия?

Спешу на поле боя. Оно известно? Историкам - нет. Ни один историк не удостаивал его до меня своим посещением, ибо, доверяя лживой летописной версии и не зная открытия Прозоровского, не придавал фигуре Мала никакого серьезного значения. Но в Коростене место победы отца Добрыни над сыном Рюрика прекрасно известно всем. И меня везут прямо туда.

Хутор Игоревка, куда меня привезли местные журналисты, лежит от Коростеня тоже вниз по течению Ужа, но еще ниже Шатрища. От Коростеня до Игоревки 7-8 километров (+).

Вот оно, место финала всей древлянской кампании сына Рюрика. Но оно ли поле боя? Нет, главный бой, говорят журналисты, разыгрался еще под Шатрищем во время неожиданной ночной вылазки древлян из Коростеня. Это в городе и окрестностях знают все. Я интересуюсь, производились ли в Шатрище какие-нибудь раскопки, и что там, на поле боя, нашли? Нет, Шатрище внимания археологов и вообще ученых никогда не привлекало. А вот курган Игоря когда-то копали, но вроде не археологи, а любители.

Раскопок в Шатрище я делать, конечно, не собираюсь. Но в местность возле Игоревки вглядываюсь с величайшим интересом. Топография ее здесь очень красноречива. Игоревка (как и Шатрище) лежит на правом берегу Ужа. Иными словами, на восточном берегу, то есть ближайшем к Киеву. Игорь (с боями?) сумел дойти из Киева до Ужа. Но, споткнувшись о неприступный Коростень, дальше пройти так и не смог. Последовал неожиданный сокрушительный контрудар Мала.

Разгромленный под Шатрищем, сын Рюрика ударился в бегство со своими отборными телохранителями. Его гнали несколько верст. Все это время он старался вырваться на спасительный простор и ускакать к себе в Киев. Но древляне - это здесь ясно видно по топографии местности - не просто преследовали Игоря, а гнались за ним с точным расчетом, все время прижимая его обратно к берегу Ужа, все время отрезая путь на Киев. И так и не выпустили на простор к дороге на Киев до самого конца, пока не загнали в болото у реки.

Как видно, древляне свой театр военных действий знали в совершенстве, даже ночью. Они не просто сделали ночную вылазку, но уже в Шатрище зашли Игорю в тыл, и притом не пешие, а конные. Из Шатрища Игорь не мог ускакать прямо на Киев, а смог какое-то время мчаться только по единственной дороге, которую ему древляне оставили открытой.

Он надеялся, что дорога эта вдоль восточного берега Ужа в конце концов выведет на свободу. Но дорога вела прямехонько в роковое болото. Как видно, Игорь знал здешнюю местность так плохо, что не только потерял под Шатрищем свою армию, но и попал в ловушку сам всего в нескольких верстах от Шатрища.

В Игоревке становится ясно, что весь стратегический и тактический план Игоря потерпел провал под Шатрищем, а Мал, напротив, показал себя великолепным стратегом и тактиком. Древляне отступали до самого Коростеня, очевидно в полном боевом порядке, и сумели сохранить достаточные силы для внезапного решающего удара, нанеся его в заранее выбранном месте, чрезвычайно удобном для них - и роковом для Игоря.

В этой связи следует заметить, что вся военная сторона Древлянского восстания пока едва изучена. А она, как видим, безусловно, играла серьезнейшую роль.

Предыстория восстания Мала

А как развивались события, приведшие к восстанию 945 года? Примечательно, что предыстория его тесно связана в летописи с двумя походами Игоря на Царьград, предпринятыми один за другим в 40-х годах.

Первый из них, в 941 году, кончился трагически: огромный русский флот был сожжен греческим огнем (то есть огнеметами византийцев). Большинство участников похода погибли в пламени или в пучине моря, лишь немногие вернулись домой. По всей державе говорили в тот год о «молнии небесной», которой владели греки (летопись сочла нужным это отметить). Однако Игорь, не обращая внимания на ропот, в 944 году снова пошел на Царьград. Примечательно, что, по летописи, древлянские полки участвовали в первом походе на греков, но не во втором (серьезный признак назревания конфликта между Малом и Игорем).

На сей раз сын Рюрика предпочел вернуться с полдороги, заключив без боя компромиссный мир. При этом он получил от византийцев на каждого воина роскошные ткани и золото. В следующем (то есть 945-м) году византийско-русский мирный договор был ратифицирован, и Игорь, развязав себе руки, пошел походом уже не на Царьград, а на Коростень.

Этот поход обставлен в летописи не меньшим количеством баснословных обстоятельств, чем история с воробьями. Игорь-де не сам хотел пойти на древлян, а послушался своих жадных дружинников. А те жаловались: мы наги. Тогда Игорь пошел к древлянам и потребовал от них непомерно большую дань, а сверх того позволял своей дружине всячески обирать и притеснять древлян, а те все безропотно терпели. И дань ему платили. И восставать не собирались (степени правдоподобности летописного рассказа я пока не касаюсь, хотя несообразности в нем здесь бросаются в глаза).

Удовлетворенный Игорь направился было обратно в Киев, но по дороге его обуяла жадность. Чтобы не делиться будущей добычей со своими же воинами, Игорь отослал домой почти все свое войско с уже полученной данью. А сам с малочисленной дружиной опять повернул на Коростень, чтобы взять с него дань еще раз. Только после этого древляне и решили восстать (иными словами, летопись признает, что Игорь сам спровоцировал древлян на восстание).

История эта не внушает особого доверия даже на бумаге, а когда видишь коростеньский гранит, она становится и совсем смехотворной. Ну, на что, в самом деле, похоже, что скаредность Игоря, и без того анекдотическая, приписана государю великой державы, только что дважды ходившему в поход на столицу Византии и бравшему с нее дань золотом! Как Игорь собирался без войска ограбить крепость такой силы, как Коростень, тоже остается неведомым. И так далее.

Однако старинные тексты обладают порой свойством внушать доверие к своей правдивости одним тем, что они - письменные и старинные. Но серьезные историки, начиная еще с Карамзина, верить басням, как мы знаем, отказывались. Так как же все-таки эти басни попали в летопись, государственный документ? Из народных сказок, как полагал Карамзин? Из песен, как полагал Шахматов? Короче говоря, из фольклора?

О нет, перед нами - продуманная версия событий. Она любопытным образом признает, что Игорь сам виноват в своей гибели, но сводит причины событий к жадности дружинников, к старческому безрассудству государя. А военную победу древлян над Игорем затушевывает, отрицает. И Ольга, и династия в целом в случившемся совершенно неповинны. То, что обстоятельства неправдоподобны, не важно, зато в официальной версии событий достигнуто желаемое распределение ответственности.

Нет, истинная предыстория восстания Мала гораздо серьезнее, и содержится она не в летописной версии, а в скрытой информации, проступающей сквозь нее. И это становится совершенно очевидным, когда летопись переходит к ответу древлян на провокации Игоря: к принятию ими решения о восстании. С этого момента в рассказе начинают внезапно звучать совсем иные, чрезвычайно серьезные мотивы, говорящие об истинном характере и размахе событий.

Князь-волк и князья-пастухи

Узнав о новых намерениях Игоря, древляне собрались в Коростене на думу (особо оговорено, что в думе принял участие и Мал). Это заседание Древлянской земельной думы можно с полным правом назвать историческим.

Летопись говорит именно о думе - и это надо принимать всерьез. Достойно внимания, что о думе на Руси говорится впервые в статье 945 года - и именно применительно к Древлянской земле. О думе же в Киеве при Игоре или его предшественнике, Олеге Вещем, не говорится ни слова.

В Коростене 945 года перед нами именно земельная дума, то есть важный государственный орган, земельный парламент (эквивалент западного ландтага).

Именно на его заседании в Коростене и выносится решение о восстании (где точно в городе он собирался, данных, к сожалению, нет). И решение о восстании выносится на основе серьезнейшей политической теории. Древлянская дума именует Игоря князем-волком и дает такое обоснование своему решению: если волк повадился к овцам, надо его убить, а не то погубит все стадо. Точно так же Игорь заслуживает смерти, дабы он не погубил всех древлян.

Речь идет ни много ни мало о том, что земельная дума одной из земель державы выносит смертный приговор государю державы за притеснения народа, за антинародную политику! И поручает Малу свергнуть преступного государя с трона силой оружия.

И политический вопрос такого масштаба дебатируют и решают, по летописи, те самые древляне, которых и до и после этого летопись изображает дремучими лесовиками, непроходимыми простофилями. Но не будем далее останавливаться на вопиющем несовпадении летописного облика древлян с их теорией. Приглядимся ближе к самой древлянской политической теории.

Игорь приговорен к смерти за то, что к своим подданным относится, как хищный волк. Образное сравнение с волком означает, что Игорь заслуживает смерти не за отдельные частные акты произвола (не просто за превышение размеров дани или намерение взять дань вторично), а за принципиально неверное понимание им смысла княжеской власти. За деспотизм. Говоря тогдашним языком, за самовластие (этот термин известен по летописи с XI века).

Но как же подобает править князю? В чем состоит княжеский долг? Обладают ли древляне такой положительной программой?

Да, обладают и ею. Прибыв после победы над Игорем в Киев, древлянские послы гордо говорят Ольге, что их прислала Древлянская земля (заметьте, вся земля, а не один князь). И от имени всей земли заявляют Ольге, что Игорь убит за то, что, подобно волку, только хищничал и грабил, а вот древлянские князья - хорошие, ибо «распасли» Древлянскую землю.

Итак, перед нами, по существу, четкая политическая антитеза князя-волка и князей-пастухов. Согласно древлянской конституционной теории (ее следует называть именно так), князь должен обращаться с народом как пастух, а не как волк. Иными словами, заботиться о своих подданных, править на благо народа.

Было ли это пустыми словами? Судя по тому, как долго тянулось восстание, древлянам было за что сражаться. И, судя по тому, что былина запомнила и восторженно воспела эпоху Владимира и Добрыни, когда победоносные сын и внук Мала «распасли» уже не одну Древлянскую землю, а всю Русскую державу, эта политическая теория осуществлялась на практике и отвечала народным интересам.

О древлянской политической теории я имел случай писать в одной из моих научных статей, что теория эта в основе идентична гораздо более поздней тираноборческой теории Запада - знаменитой английской Великой Хартии Вольностей XIII века и еще более поздних протестантских революций (начиная с «протопротестантских» лоллардского движения в Англии и гуситской революции в Чехии и далее через Нидерландскую, гугенотскую во Франции и Английскую революцию вплоть до Американской). Там имеется та же антитеза деспотизма и закона, «божественного права королей» и права подданых низлагать и избирать своих властителей, если те правят во вред им.

В языческой Руси вопрос оказывается совершенно тот же, что спустя не одно столетие на христианском Западе: народ ли создан для монархов или, напротив, монархи должны править на благо народа? Наличие подобной политической теории на Руси еще в X веке говорит о высокой зрелости политической мысли Руси (и в частности, Древлянской земли) в языческую эпоху. И не забудем, что венчалась эта система, как показало Шестибожие Владимира, федеральным парламентом державы (с его своеобразной «проекцией на небо»).

Древлянская конституционная теория не была ранее никем оценена по достоинству по нескольким причинам. Во-первых, само наличие политической теории у мнимых полудикарей не принято было замечать, ее считали бреднями «дуралеев», доведенных жадностью Игоря (а вот ей верили) до отчаяния. То есть теорию не видели потому, что глядели на нее сквозь призму басен. Во-вторых, в тех редких случаях, когда ее все же замечали, то, не зная открытия Прозоровского, принимали за демагогию сепаратистов (то есть древлянской знати). И в-третьих, ее идентичность тираноборческим конституционным теориям Запада XIII-XVIII веков не замечалась и не осознавалась потому, что последние привыкли видеть в христианском мире и в библейской оболочке. Сама мысль о возможности той же теории в языческой «упаковке», да еще и в категориях мнимо примитивного русского язычества - и в голову прийти не могла.

А между тем в X веке ничего сравнимого с древлянской политической теорией по пафосу и по совершенству на тогдашнем Западе невозможно сыскать - время западных параллелей впереди на целые столетия. А о деспотической Византии и говорить нечего.

Знаменосцем этой политической теории и был Древлянский дом. Таким образом, выясняются новые серьезные социально-политические причины народных симпатий к нему в жизни и в былине. Обычные монархические иллюзии средневековья не знают учреждений, в них бесправный наивный народ полагается на авось, на «доброго монарха». Но в древлянской конституционной теории и практике народ вовсе не бесправен, он полагается на оружие в собственных руках и на целую систему свободных учреждений. Для защиты этих народных вольностей в 945 году и было пущено в ход оружие.

Ввиду серьезности этого фактора становится ясно, что анекдотические мотивировки летописного рассказа (да и не они одни) призваны лишь затемнить суть дела. Ясно, что, обогащенные прошлогодней царьградской данью, дружинники Игоря положительно не могли жаловаться, будто они наги, а Игорь пошел на древлян вовсе не из-за их уговоров и скаредности по отношению к ним и не думал проявлять. Отважиться прийти под стены неприступного Коростеня можно было лишь во главе сильной армии. А находясь там, Игорь вообще не мог отослать всю армию домой и остаться под Коростенем с горсточкой воинов. Безропотно терпеть насилия войска Игоря древляне тоже не стали бы. И весь конфликт вспыхнул вовсе не из-за дани.

Провокацией было само вторжение Игоря в Древлянскую землю (держава была федеральной, и земли имели свои вольности и войска), а цель его была явно - раздавить древлян. Цель же восстания состояла в свержении Игоря и всего Варяжского дома, возведении Мала и Древлянского дома на трон державы и «распасении» всей державы, то есть в полной смене политики в общерусском масштабе.

Знаменательные параллели

Параллели настолько отчетливы и разительны, что ошибиться положительно невозможно. Местный эпизод - на самом деле грандиозное событие. Водевильный «князек-женишок» на самом деле великий человек, чье дело не гибнет ни в каких превратностях, чье имя и знамя и через сорок лет вдохновляет его наследников и сокрушает троны тиранов.

Восстание Мала Древлянского стоит в одном ряду с теми событиями, которые Англия и Голландия - самые передовые страны Запада спустя много веков - считают славнейшими вехами своей истории.

Секрет победы

Но если истинный размах событий в 945 году был таков, если Игорь под стены древлянского «Гранитограда» пришел с решающей военной силой (очевидно, великокняжеской гвардией)... Если он потерял эту силу под Шатрищем (что, как уже отмечалось, явствует из тона, которым послы Мала разговаривали в Киеве, и из характера их требований)... Если так, то возникает вопрос: как же удалось Малу достичь столь полной и громкой победы? Ведь до того древлянское войско отступало до самого Шатрища, то есть до самых подступов к Коростеню.

Не подсказывает ли топография Шатрища, в чем состояло тактическое средство Мала, решившее исход сражения и судьбу Игоря и его армии? К большому сожалению, окинуть одним взглядом поле боя в Шатрище нельзя. Здесь за тысячу с лишним лет слишком многое изменилось - построена плотина на Уже (отчего и пересохло болото вниз по течению), велось разное другое строительство, леса за века повырубали, мог где-то и новый лес вырасти на месте поляны, бывшей в 945 году. Рельеф Замковой горы в Любече и холмов Коростеня за тысячелетия не изменился, он читается с одного взгляда. Но в Шатрище даже очертаний поля боя не видно.

Раскопки, конечно, могут показать многое (как, впрочем, и разочаровать). Но раскопки - труд кропотливый, многолетний, и не обязательно в первый же их сезон выявится, где в 945 году был лес, а где поляна. Да пока что раскопки в Шатрище и не предвидятся.

Дополнительные легенды о Шатрище? Мне их не сообщают (хотя они могут и быть). Но опять-таки, даже если они найдутся, их тоже надо проверять и в них кое-что может оказаться напутанным (с чем мы уже знакомы) .

Я стою перед очередной загадкой. Да, в Игоревке видно, что древляне прекрасно знали свою округу, каждую излучину реки, каждое болотце, а Игорь был здесь чужаком. Недаром древляне сумели загнать его в болото всего после нескольких верст погони. А что заставило Игоря удариться в паническое бегство? Ведь его гвардия была уложена не в погоне, а прямо под Шатрищем, на поле боя. Но как?

В чем же состоял секрет победы Мала? Каково было его вероятное «волшебное средство»? В летописи о нем ничего нет, как нет и самой победы, но ведь в жизни они были! Как его выяснить хоть гадательно, если местность ключа не дает? Видимо, только путем обращения к скрытой информации летописи, к знакомому нам уже методу расчетов.

Летающий огонь

Вернемся к рассказу о взятии Коростеня с помощью воробьев и голубей. Еще Шлёцер (предшественник Карамзина) счел эту историю баснословной. И в доказательство даже привел свидетельство одного скептика, решившего проверить на опыте, возможно ли таким способом поджечь город. Оказалось, что перепуганная ворона, которой подвязали зажженный трут, в панике взмыла прямо вверх, покрутилась немного в воздухе и камнем упала обратно на то же место, откуда взлетела.

Да, птицы для поджога городов не годятся. Огонь с помощью воробьев по воздуху не перебрасывается.

А не с помощью птиц? Можно ли вообще перебрасывать огонь по воздуху? И может ли летающий огонь быть оружием в военных действиях?

Вопрос гораздо серьезней, чем казался. Раскроем летописи, и мы убедимся, что именно в 40-х годах X века по всей стране говорили как раз о летающем огне.

О чем говорят по всей стране в народе, летопись (верная своим династическим правилам) вообще отмечает чрезвычайно редко. Но в 941 году - всего за четыре года до восстания Мала - она делает исключение. Дело в том, что в этом году византийцы истребили флот Игоря греческим огнем.

До того русские с ним не встречались. Эффект внезапного обстрела был ужасен: люди в панике бросались с подожженных кораблей в море, но спасались лишь немногие. И летопись специально говорит, как уцелевшие рассказывали дома - «каждый своим» - про ужасное оружие греков, подобное молнии небесной. Столь сильно было впечатление от переброски огня по воздуху.

Итак, направляемый летающий огонь не только был возможен в X веке, но даже мог быть решающим оружием. Более того, он был в тот момент новинкой, его внезапное применение оказывало добавочное психологическое воздействие, вызывая панику. С новинкой этой войско Игоря впервые столкнулось в 941 году, понеся от нее сокрушительное поражение. А всего через 5 лет летопись говорит о (мнимом) взятии Коростеня с помощью поджога, вызванного летающим огнем.

Не скрывается ли под басней тактический прием? Ольга-де не хуже греков умела перебрасывать огонь по воздуху - хвастает за нее придворный летописец кого-то из позднейших князей. Но ведь Ольга вообще не жгла Коростень, и паники от пожаров среди его защитников не было. И никаким летающим огнем в форме мифических воробьев й голубей Ольга не владела.

А в летописи все же говорится о внезапном летающем огне, обеспечившем ей победу в 946 году. Однако победу мнимую. А не передан ли Ольге в летописной версии тактический прием Мала? Тот загадочный тактический прием, который и обеспечил ему победу в 945 году под Шатрищем?

Что же именно? Неужто греческий огонь (состав которого хранился византийцами в столь строгой тайне, что остался и по сей день неизвестен)? Почему тогда его не оказалось в арсенале русских в дальнейшем? Нет, не греческий огонь. Но существуют и другие способы заставить огонь летать по воздуху, поражая цель. Например, зажигательные стрелы!

М.Горелик. Воины Киевской Руси IX-XI вв. Журнал Цейхгауз N 2 1998 г. Представление о комплексе защитного и наступательного вооружения воинов Киевской Руси сложилось достаточно давно - еще по раскопкам конца XIX - начала XX вв. В изучении этого вопроса нашли свое отражение все этапы развития, исканий и ошибок нашей исторической науки, да и зарубежной археологии и русистики. Последним по времени подступом к данной теме были соответствующие разделы трехтомного труда А.Н.Кирпичникова "Древнерусское оружие", изданного в 1966-1971 гг. За период, прошедший со времени появления этой работы, достижения отечественной археологии и оружиеведения позволяют по новому осветить целый ряд, казалось бы, решенных вопросов, или же надежно подтвердить некоторые предположения. Первоначальные сведения о древнем славянском оружии появляются вместе с достоверными сведениями о самих славянах — в середине 1 тыс. н.э. Византийские и арабские источники вплоть до IX в., говоря о вооружении славянских воинов упоминают дротики, небольшие луки с отравленными стрелами и большие тяжелые щиты, подчеркивают отсутствие шлемов, панцирей и мечей. Такая картина подтверждается и материалами раскопанных погребений этого периода в Среднем Поднепровье — территории формирования древнерусского государства. Правда, византийские авторы сообщают, что нападавшие на Византию и захватывавшие ее территории славяне быстро перенимали прекрасное оружие побежденных, однако полное отсутствие такового среди находок в поднепровских памятниках заставляет усомниться в этой информации. Тем не менее, нам известны единичные комплексы, где представлены и другие виды оружия. Так, на городище Хотомель в Белоруссии, в слоях VII-IX вв. найдены прямоугольные продолговатые железные пластины с отверстиями — остатки панциря ламеллярного типа - доспеха, составлявшегося из таких пластинок, соединенных между собой ремешками или тесьмой. В богатейшем Мартыновском кладе серебряных изделий, найденном в Поросье и датируемым VII в. обнаружены оковки рукояти и ножен палаша — рубяще-колющего оружия с длинным прямым клинком. В обоих случаях — перед нами заимствование из арсенала аварских воинов, которые были вооружены ламеллярными панцирями, палашами (а также круглыми щитами, шлемами, мощными луками и т.д.), что дружно подтверждают письменные, археологические и изобразительные источники. И это заимствование не случайно: целый ряд славянских племен находился в вассальном подчинении у аварских ханов, поставлял многочисленную пехоту в их войско, где сами авары служили в легкой или тяжелой коннице. Княжеский дружинник- конник. Середина X в. Комплект вооружения степного типа. Комплекс же собственно древнерусского вооружения сложился в конце IX-Х вв. — период формирования, расширения и культурного расцвета Киевской державы — многоплеменной империи Рюриковичей. Становление раннесредневекового государства всегда сопровождалось активной военной деятельностью - покорением родственных, но отчаянно сопротивлявшихся племен, подавлением сепаратистских сил внутри самого "домена", дальними походами, направленными не только на получение дани-выкупа, но и имевшими далеко идущие стратегические цели. Разумеется, при этом следовало учитывать вооружение противника, соответствующим образом трансформируя свое. Принимая во внимание специфическое положение Руси на стыке Европы и Азии, Запада и Востока, наличие многих и разных культурных традиций в эпоху становления древнерусской культуры, многие исследователи допускают серьезную ошибку при оценке ранне- средневекового вооружения — коль скоро Русь на северо-западе имела тяжеловооруженного противника, а на юго-востоке — маневренных, легких, бездоспешных всадников, то и был выработан у нас некий средний, универсальный вариант доспеха: полегче западного и потяжелее восточного, притом выгодно отличавшийся от того и другого. Однако, здесь следует учитывать не обобщенного, а каждого конкретного противника. С одной стороны — это бездоспешные, снабженные только щитами, в основном пешие, отряды балтийских, северо-восточных славянских племен, которые использовали копья, топоры, реже мечи и большие боевые ножи; отряды скандинавов, приходивших с севера; племенные ополчения волжско-окских финнов, чьи земли служили основным объектом колонизации. С другой - это тяжелая латная конница в многоплеменном войске Хазарского каганата, защищенная шлемами, кольчугами, ламеллярными панцирями (подчас обоими доспехами одновременно), поножами, наплечниками, копьями и саблями, действующая вместе с массами легковооруженных лучников. Не забудем и дружины мадьярских племенных предводителей и, наконец, все мыслемое многообразие родов войск и комплексов вооружения византийских армий. При этом из представителей части упомянутых народов — славян, восточноевропейских финнов, скандинавов — состояло само киевское войско. Степняки: хазары, болгары, мадьяры были не только постоянными соседями, многие из них просто жили в Киеве, о чем свидетельствует раскопанный там (но пока не опубликованный) могильник "салтовского типа" (то есть погребение представителей "салтовской культуры" — культуры Хазарского каганата). Именно на основе этого многообразия наступательного и оборонительного оружия потенциальных противников и союзников, под влиянием самых разных культурных традиций, а вовсе не в связи с абстрактным геополитическим положением Киевской державы складывался оригинальный древнерусский комплекс вооружения. Набор вооружения киевского воина включал в качестве наступательного оружия меч, саблю, боевой топор, кистень, копье, дротик, лук и стрелы. Защитным вооружением служили шлем, щит, панцирь из металлических колец или пластинок. Княжеский дружинник- конник. Кон. X - нач. XI вв. Комплект вооружения русского типа. Меч был главным и самым почетным оружием профессионального воина. Древнерусские мечи широко известны и по находкам и по письменным источникам. В конце IX -начале XI вв. они имели широкий (около 5 см) и обычно не длинный (около 90 см) клинок с параллельными лезвиями, широким желобом и часто закругленным концом - то есть предназначались только для рубки. Рукоять имела перекрестие в виде толстого ладьевидного бруска и грибовидное уплощенное навершие. Ручка обкладывалась деревом или рогом, а сверх того обтягивалась серебром, бронзой, или обматывалась ремешком либо крученой серебряной проволокой. Очень долгим был спор о месте производства мечей — то их считали скандинавскими, то русскими. Только тщательное исследование выявило подлинную картину, весьма сложную. Во-первых были расчищены клинки многих сотен мечей, хранящихся в некоторых европейских собраниях и в наших музеях. Выяснилось, что подавляющее их большинство выковано в нескольких мастерских, расположенных на Рейне, во франкской державе. Рукояти же и ножны обычно изготовлялись на "месте употребления", в соответствии с местными вкусами. Многие древнерусские мечи имеют рукояти, сделанные скандинавскими мастерами или в скандинавском стиле (рис. 4). Но вот, меч, имеющий самую типичную скандинавскую рукоять, снабжен клинком, на котором обнаружено имя русского кузнеца (рис. 2). Это подтверждает мысль о том, что клинки "франкского" типа могли ковать и на местах. А меч из погребения дружинника на Владимирской улице в Киеве (рис. 3), будучи, казалось, классически европейским, имеет на ручке серебряную обкладку с типично мадьярской степной орнаментацией. В этом же погребении найдены славянский боевой топор, чисто скандинавская богато декорированная фибула — застежка для плаща и богатый набор гравированных серебрянных блях, то ли от пояса, то ли от нагрудника, явно мадьярского происхождения. Сабля, заимствованная (вместе с названием) из хазаро-мадьярского арсенала, начала применяться только с последней трети Х в. Она являлась оружием всадника. Ранние образцы, использовавшиеся на Руси обычно очень богато украшены, — это говорит о том, что их владельцы были представителями высшего дружинного слоя. Декор в технике чеканки, резьбы и позолоты по серебру, гравировки и золочения по стали выполнен в степном мадьярском стиле или же развивает традиции, сложившиеся к этому времени в Киеве и Чернигове. Боевые топоры были трех основных типов. К первому относятся топоры скандинавского происхождения с большим трапециевидным лезвием, использовавшиеся тяжелой пехотой. Богатые их образцы украшены в соответствии со скандинавской традицией, тонким узором, инкрустированным серебрянной проволокой. Ко второму типу можно отнести универсального характера топорики с небольшой оттянутой вниз бородкой и коротким молотком на обухе, либо с гладким обухом. Такие образцы были популярны во всей Центральной и Восточной Европе, особенно у славян. Наконец, оружием всадников можно считать топорики третьего типа, имевшие степное алано-хазаро-мадьярское происхождение — у них узкий трапециевидный клинок с коротким лезвием и довольно длинный обух в виде молотка, реже клевца. Из арсенала хазарских конников были заимствованы и кистени — металлические или роговые гирьки, соединенные ремешком с длинной деревянной рукоятью. Столь же разнородными были копья. Универсальные местные типы наконечников с довольно широким листовидным пером применялись наряду со скандинавскими: узкими ланцетовидными — для пробивания кольчуги и широкими плоскими ромбическими — для нанесения тяжких ран бездоспешному противнику. Всадники использовали копья с наконечниками степного типа — узкими, гранеными, которые применялись для пробивания любого панциря. Дротики были восточно-славянского происхождения. Наконечники их, черешковые или втульчатые, имели короткое или более вытянутое острие, снабженное довольно длинными, оттянутыми вниз жалами, чтобы попавший в тело противника дротик нельзя было безболезнено вытащить. Воины пользовались различными луками и наконечниками для стрел. На севере луки чаще были простыми, сделанными из одного куска дерева: на юге популярнее были сложносоставные луки восточного типа, из нескольких слоев и кусков дерева, с костяными накладками, очень гибкие, упругие и мощные. Наконечники стрел — ланцетовидные, пирамидальные, ромбические, долотообразные; для стрельбы по защищенному или незащищенному противнику, по близкой или дальней цели. Луки носили с надетой тетивой в кожанном налучье, крепившимся на ремне с левого бока, стрелы — в берестяном колчане степного типа, имевшим вид длинного, узкого, овального в сечении короба, слегка расширявшегося к низу. Он подвешивался за железные петли на левом боку устьем вперед и вверх; стрелы в нем лежали наконечниками вверх Ранние шлемы на Руси существенно различались в деталях. В Гнездовском могильнике под Смоленском были найдены два совершенно разных шлема. Первый склепан из двух половин, соединенных ободом внизу и такой же ширины полосой металла вдоль темени, обе полосы украшены чеканными с изнанки точками по краям. Шлем имел кольчужную бармицу. Все аналоги шлема — изобразительные и вещественные — происходят из Центральной и Западной Европы, где они датируются VII-IX вв. Второй шлем был склепан из четырех подтреугольных пластин, соединенных навершием, ободом и четырьмя вертикальными полосами на стыках. Он имел надбровные выкружки, переходящие в наносник. Все скрепляющие полосы позолочены и по краю вырезаны зубцами и выкружками, имеют просечки в виде сердечка. По форме и характеру декора этот шлем ближе всего к центральноазиатским образцам VIII-IX вв., хотя мог быть, изготовлен и в местах более бпизких к Гнездову. Его кольчужная бармица имела оторочку из бронзовых колечек. В Киеве был найден крупный фрагмент полумаски с золоченым узором — часть типично скандинанского шлема. Ко второму гнездовскому близки великолепные шлемы из Чернигова, относящиеся к последней четверти Х в. — сфероконической формы, склепаные из четырех пластин, вырезанных по краям, с резным навершием, ромбическими розетками-накладками, с торчащими остриями по бокам и трезубой накладкой надо лбом. Пластины шлема обтянуты золоченой медью, накладки были, видимо, посеребреными. О происхождении черниговских шлемов издавна шли споры, так как аналоги им найдены в Польше, Венгрии и Восточной Пруссии (Самбии). А.Н.Кирпичников справедливо усмотрел их истоки в Центральной Азии. Более, того, схожие образцы есть и в Корее, и в Бохае (Китай). Но все же самые близкие аналоги найдены в кочевнических погребениях Приуралья и Нижнего Поднепровья, связанных с мадьярским этносом. Мадьярская струя вообще сильно чувствуется в черниговских древностях, так что шлемы могли быть и местными изделиями. Основным видом древнерусского панциря времен Киевской Руси была кольчуга. До сих пор существует заблуждение, что кольчуга — старинное восточное (иранское или даже ассирийское) изобретение, бытовавшее на Руси с IX в. и только в XI попавшее на Запад. На самом деле она была изобретена в IV в. до н.э. кельтами, и к середине 1 тыс. н.э. была распространена от Британии и Скандинавии до Аравии и Тянь-Шаня. Причем именно в Европе она была излюбленным и в IX- XII вв. практически единственным видом металлической брони. Видимо на Руси ее изготовлением овладели не позднее Х века. Наряду с кольчугой на Руси применялся и перешедший из хазаро-мадьярского арсенала ламеллярный доспех. Надо полагать, ламеллярные русские панцири, в отличие от своих прототипов, имели покрой не "корсетов-кирас", состоящих из наспинной и нагрудной частей, соединенных по бокам застежками, а удерживались на плечах лямками, или делались в виде "кафтанов" с разрезом спереди. Вместо степных, восточных покроев, употреблялся скорее всего покрой, заимствованный у византийских бронников - наподобие "пончо", с разрезами на боках и одном плече, часто с обрамлением подола и рукавных пройм "бахромой" из рядов металлических пластин, нашитых на кожу или ткань. Панцири византийского типа могли быть не только ламеллярными, но и чешуйчатыми, то есть с броней из металлических пластин, пришитых верхней частью к мягкой основе, располагаясь на ней внахлест по горизонтали и вертикали — чешуеобразно. Можно не сомневаться в том, что отборные конники княжеской дружины могли по хазаро-мадьярской традиции носить два панциря одновременно: кольчугу и поверх нее пластинчатый доспех. Щиты были круглыми, диаметром 70-90 см. Делали их из дощечек толщиной до 1 см. Дерево могло обтягиваться толстой кожей. По краю часто набивали обоймочки, а в центре всегда прикреплялся "умбон" — полусферическое или сфероконическое железное навершие с полями. Рукоять была северо-западного типа в виде деревянного бруса или железной пластины (для того, чтобы держаться за них в доске под умбоном делали круглый пропил), либо юго-восточного в виде двух мягких петель, которые также держали кистью руки. Византийским заимствованием были распространившиеся на Руси с XI в. каплевидные щиты (чаще их называли миндалевидными, что не соответствует форме), крупные — длиной более 1 м. Делались они из тех же материалов, что и круглые и также укреплялись умбонами. Рисуя облик древнерусских воинов IX - начала XI вв. нельзя не упомянуть украшений — гривн, браслетов, фибул скандинавского и восточноевропейского типов, застежек кафтанов и поясов с металлическим узорным набором степного происхождения, которые завершали столь разнохарактерные, но этнически выразительные образы. Христианизация Руси повлекла за собой мощное византийское культурное влияние. Византийская орнаментика, наложившись на существовавшие уже на Руси орнаментальные системы скандинавского и степного происхождения, способствовала появлению оригинальной, неповторимой системы древнерусского декора.

Стена щитов

Отвлечемся, однако, на мгновение от зажигательных стрел и обратимся к княжеской гвардии. Нет ли параллельных примеров в истории близких эпох, когда разгром великокняжеской (или ее западного эквивалента, королевской) гвардии решал судьбу сражения и страны?

Да, такой пример есть. Правда, не в середине X века. Но и не так уж далеко от нее - в 1066 году. Это знаменитая битва под Хейстингзом (его часто ошибочно именуют у нас Гастингсом). В ней английская викингская гвардия хаускарлов, созданная Кнудом Датским и унаследованная последующими англосаксонскими династиями, была уложена на поле боя войском (в основном французским) герцога Гийома Нормандского. Гийом в результате этой битвы получил прозвище Вильгельма Завоевателя и стал королем Англии Уильямом I. Его противник, английский король Гаролд Годвинсон, был под Хейстингзом убит. Для Англии Хейстингз означал конец власти отечественных династий и долгое чужеземное господство, деспотизм, ответом на который явились через полтораста лет всеобщее национальное восстание и Великая Хартия Вольностей.

Займемся, однако, военной стороной Хейстингза. Современный английский историк Трэвэлиэн дает сжатый анализ этого сражения. Сначала он остановился на боевых позициях: хаускарлы Гаролда (верховая пехота) заняли шпору верхушки холма, то есть командную высоту, нормандская кавалерия вышла из большого леса для ее штурма (ах, эти бы подробности для Шатрища!). Затем он переходит к вооружению обеих сторон и отмечает, что и у королевской гвардии Англии, и у рыцарства Нормандии были однотипные кольчуги, как ранее у викингов, но удлиненные в виде юбки с разрезом для верховой езды. Ноги их защищали в седле удлиненные щиты, а голову - конические шлемы (ополченцы с обеих сторон были хуже вооружены).

Кстати, а древляне 945 года как были вооружены? На стороне Мала сражалась его княжеская гвардия (дружина) и, конечно, она тоже была в кольчугах, шлемах и со щитами не хуже, чем у воинов при Хейстингзе.

Когда от атаки клином приходилось переходить к обороне, викинги мгновенно занимали круговую оборону, закрывая клин сзади и смыкая края щитов так, что они образовывали кольцо и сплошную неприступную стену. Отсюда и названия.

В IX веке стена щитов была тактической новинкой викингов, обеспечивавшей им успех по всей Западной Европе. В XI веке стена щитов уже не новинка, но все еще непобедима, потому что нет способа пробить брешь в ее круговой обороне. И королевская гвардия хаускарлов, врезающаяся в атаке клином, а в обороне смыкающая стену щитов, - в те времена нечто вроде танковой дивизии XX века. И Гийом Нормандский (чьи всадники в отличие от противника обучены сражаться с седла) с самого утра и чуть не до вечера тщетно пытается пробить стену щитов. Он бросает в бой конницу и пехоту, рыцарей и простолюдинов, но стена щитов по-прежнему стоит неколебимо. Из-за этого сражение и вся кампания кажутся для нормандских захватчиков проигранными.

Все усилия Завоевателя направлены к одной цели: расстроить проклятую стену щитов, ибо, если это удастся, его призом станет Англия. В конце концов это ему удается - с помощью двух тактических приемов: притворного бегства нормандцев и их превосходства в лучниках (искусство, утраченное хаускарлами) . Хаускарлов засыпали стрелами и тем пробили наконец стену щитов. Трэвэлиэн даже сравнивает роль лучников под Хейстингзом с решающей ролью английского дальнобойного оружия в битве при Ватерлоо.

Вот какова была под Хейстингзом роль стены щитов - и роль пробивших ее стрел. Но какое же отношение может это иметь к Шатрищу? Разве Мал мог знать уроки Хейстингза за сто с лишним лет до него? Нет. Но я полагаю, что перед ним стояла та же тактическая задача и он сумел решить ее сам еще в 945 году. То есть ему удалось пробить стену щитов.

Вряд ли Мал обладал преимуществом конницы над верховой пехотой (иначе бы он был наступающей стороной, а Игорь не дошел бы до Шатрища). Да преимущество это, как мы только что видели, не помогло и Вильгельму Завоевателю. Дело в обоих случаях решили именно стрелы.

Но из-за важности мотива летающего огня в летописных статьях 941 и 946 годов я полагаю, что стрелы, решившие исход Шатрища, были, в отличие от Хейстингза, зажигательными.

Уроки и следствия 941 года

Если летопись, даже стараясь очернить древлян, вообще вынуждена привести их характеристику Игоря как князя-волка, из этого, видимо следует, что деспотизм Игоря был широко известен по всей Руси, не исключая и Киева. И если летопись вынуждена признать, что по всей стране в 941 году только говорили, что о катастрофе на Черном море, то, очевидно, повсеместно раздавался народный ропот такой силы, что его пришлось отметить и в летописи.

Правда, в летописи это перетолковано по-своему: уцелевшие участники похода говорят-де о греческой «молнии небесной» лишь чтобы оправдаться, почему не победили греков. А Игорь, вернувшись, начал собирать множество воинов, желая идти в новый поход на греков, взять реванш. На самом деле, летопись не стала бы отмечать «оправдания» рядовых воинов, она отметила предмет всеобщих разговоров лишь вынужденно. По всей стране вовсе не корили злополучных воинов, а проклинали князя, загубившего в ненужном народу походе тысячи его сынов. Но князь-волк верен себе, он решает идти в новый поход за добычей для дружины, для гвардии. А народ пусть гибнет, на то быдло и создано.

Однако отец Добрыни, князь-пастух, считает иначе; когда в 944 году Игорь, набрав войско, идет на Византии снова, Мал отказывает ему в древлянском ополчении. Отказ подставить его ради Игоря под истребительный греческий огонь есть прямое следствие урока 941 года (Ольга тоже усвоила урок народного ропота - при ней эти походы прекратились.)

Но было, видимо, и другое следствие: военачальник такого калибра, как Мал, не преминул осмыслить чисто военный урок 941 года. Внезапный шквал огня с неба вот оно, давно искомое средство, перед которым не устоит и сама стена щитов! Хваленой страшной варяжской (т.е.скандинавской) гвардии Варяжского дома придется расстроить ряды, а тогда уж славяне сумеют свести счеть с ненавистными угнетателями.

И вот Мал, скажем с 942 года, начинает втайне готовить зажигательные стрелы с негаснущей смолой и открыто (под предлогом объявленного Игорем предстоящего нового похода на греков) усиленно тренировать древлянских лучников в меткости и кучности стрельбы обычными стрелами. И в 945 году отец Добрыни пускает в ход, так сказать, «древлянское издание греческого огня». От шквала огня с неба под Царьградом Игорь и его гвардия ушли (их корабли были в безопасном отдалении, когда гибли славяне). Но шквал огня с неба, направляемый руками древлян (славян, а не варягов), настиг и самого Игоря, и всю его варяжскую гвардию, с которой он вторгся в пределы Древлянской земли.

Хейстингз и Шатрище

Зажигательные стрелы, конечно, слабее греческого огня. Но Малу греческое оружие нужно не на века, а на один, решающий бой. Надо только расстроить стену щитов, дальше все пойдет само собой.

О Хейстингзе написано много. О. Шатрище - ничего. Само имя его и место оставались историкам неизвестны, их знали только в Коростене. Но когда-нибудь в Шатрище будут крупные раскопки, когда-нибудь о нем напишут не одну монографию.

А пока можно делать лишь общие сравнения. Но и они поучительны. Под Хейстингзом королевская варяжская гвардия стояла на командной высоте, для нее выбрали позицию, удобную для круговой обороны. Шатрище же варяжской гвардии Игоря было разбито в низине. Командную высоту занимали стены и защитники Коростеня. И Игорь не решался не только их штурмовать (рассчитывал выморить долгой осадой?), но и близко к ним подступить. Это верное свидетельство того, что меткие лучники у Мала имелись в изобилии.

Но могло ли шатрище быть разбито прямо в чаще леса? Нет, в чаще стены щитов вообще не сомкнешь, а она была главным козырем варяжской гвардии в случае обороны. То есть для стоянки войска Игоря требовалось выбрать позицию, удобную для круговой обороны - на случай внезапной вылазки древлян. А ее опасаться было можно. Ведь гвардия Игоря расположилась либо на обширных полянах, либо на свободном месте у берега Ужа (вероятней первое).

В какой-то мере Мал заманивал Игоря именно в Шатрище, уже имея план разгрома. Но вряд ли поляны фактического Шатрища были единственными на всю округу - и у плана Мала имелось несколько альтернативных вариантов. Но все они строились на одном стержне: скрытая вылазка, окружение врага, внезапность огневого удара и разгром. Паники, вызванной в рядах гвардии Игоря внезапно обрушившимся на нее шквалом горящих стрел, будет достаточно. Либо стену щитов сомкнуть не сумеют и не успеют. Либо ее придется разомкнуть. А древляне дерутся не хуже варягов - и за свое кровное дело. Добавочным плюсом плана было выбранное отцом Добрыни ночное время: древляне знали свои места и в темноте, а войско Игоря - нет и в возникшей панике ничего толком разглядеть не могло.

Так вырисовывается в общих чертах боевой план Мала, блестяще задуманный и выполненный. Но детали сценария разгрома Игоря под Шатрищем от нас пока ускользают.

Кое в чем Шатрище, как видим, сходно с Хейстингзом. Кое в чем и отлично. В обоих случаях была с помощью лучников пробита стена щитов, разгромлена и уложена на поле боя варяжская гвардия и свергнут государь, изменена судьба страны. Но в позициях и действиях сторон есть и крупные различия. Да и характер событий кардинально отличен.

Под Хейстингзом варяжская гвардия защищала варяжскую страну от иноземного (фактически в основном французского) вторжения. Под Шатрищем иноземная варяжская гвардия защищала трон иноземной Варяжской династии от коренного населения славянской страны. Под Хейстингзом свобода Англии погибла надолго. Под Шатрищем верх одержала свобода Руси.

Сын Рюрика

Что Игорь Рюрикович был князем-волком, деспотом, уже достаточно ясно. Но много ли нам вообще известно о противнике древлян? На удивление мало.

По летописи, противоборство Мала Древлянского с домом Рюрика было не древлянско-полянской дуэлью (то есть не просто соперничеством двух славянских земель), а древлянско-варяжской. Ибо, по летописи, Игорь определенно принадлежал не к Полянской династии (хотя его столица, Киев, и лежала в Полянской земле), а к Варяжской.

Краткие летописные сведения об Игоре таковы: отец его, варяг Рюрик, правил в Новгороде, куда был приглашен в 862 году княжить новгородцами. В 879 году Рюрик, умирая, оставил младенца-сына на попечение своего родича Олега, также варяга. В 882 году Олег (прозванный Вещим) пошел из Новгорода походом на юг, прихватив с собой и младенца Игоря. Взяв Киев, Олег создал Русскую державу и сделал Киев ее столицей. Но княжил здесь сам. И только в 913 году, после смерти Олега, княжить в Киеве стал Игорь.

Что же делал сын Рюрика в Киеве в течение 30 лет при Олеге? Об этом летопись молчит. Да и в дальнейших летописных сведениях об Игоре Рюриковиче немало пробелов и противоречий.

Началось княжение Игоря Рюриковича характерным образом - с восстания древлян. Воспользовавшись сменой лиц на престоле (а может быть, и смутой), древляне отказались признать власть Игоря. Но через год сыну Рюрика удалось подавить восстание, после чего в хронике его княжения следует пробел - почти на тридцать лет! Это наталкивает на мысль, что кто-то из преемников Игоря Рюриковича предпочитал как можно меньше вспоминать об этом времени и велел предать его забвению.

Сын Рюрика снова появляется на страницах летописи в 40-х годах в связи со знакомыми нам походами на Византию и Древлянским восстанием. Таким образом, его княжение как бы обрамлено восстаниями древлян. С одного древлянского восстания оно начинается, другим бесславно заканчивается.

Хронологические провалы в летописном освещении княжения Игоря и другие моменты не раз побуждали ученых усомниться в летописной родословной Игоря. Далеко не все ученые верили, что он - сын Рюрика, некоторые сомневались в том, что он вообще принадлежит к Варяжской династии (считая, например, что она была выдумана придворными летописцами для возвеличивания князей мнимым иноземным происхождением, что-де ставило их выше любого сына родной земли). Однако самостоятельное изучение вопроса (о чем речь впереди) привело меня к заключению, что Игорь действительно принадлежит к династии Рюрика и что династия эта - Варяжская (то есть скандинавского происхождения).

Но если сомнения в том, что Игорь был сыном Рюрика и князем-варягом, были, то в том, что у него была варяжская гвардия, сомнений ни у кого не было.

В общем, несмотря на зияющие пробелы и туманные моменты, фигура Игоря Рюриковича достаточно отчетлива, как и его политика.

Варяжский вопрос

Чем больше знакомишься с Любечем, с Коростенем и его окрестностями, тем яснее проступают на месте басен очертания грандиозного антидеспотического восстания. Но постепенно становится ясен и еще один аспект, игравший в Древлянском восстании не меньшую роль, - аспект не просто социальный, а национальный. Восстание Мала было направлено не просто против власти деспотов, но еще и против власти варягов над русскими!

Так, анализируя легенду о смерти Олега Вещего (широко известную по пушкинской балладе), Рыбаков показал, что она носит не только антикняжеский, но и резко антиваряжский характер. Сохранилась эта легенда фрагментарно в летописи, но восходит, несомненно, к эпосу, Рыбаков пишет, в частности: «Легенда о смерти Олега, по существу, является антиваряжской, так как русский кудесник предрекает варяжскому конунгу... неминучую смерть от своего собственного коня. Во всем русском фольклоре, в том числе и в былинах, конь всегда олицетворяет добро, благородство и справедливость, всегда служит герою верой и правдой, а иной раз помогает ему и своей вещей силой. Велика же должна быть народная ненависть к варягам-находникам, чтобы сложить песню о коне, которому предначертано свыше убить своего господина».

И еще: «Для нас несущественно... то, что это - бродячий сюжет, широко разошедшийся по разным землям; важна его русская трактовка, важно то имя, которое подставлено в русском варианте в общую схему. Этим именем оказалось имя норманского конунга Олега, незаконно и лживо овладевшего Киевом.

Возмездие за что? Очевидно, вначале шел подробный перечень преступлений князя-варяга перед Русью (до нас не дошедший). Завершаться же она явно должна была призывом к слушателям последовать «персту судьбы» и завершить возмездие богов, свергнув преемника Олега и всю Варяжскую династию. Таким образом, песня направлена была и против Игоря. Видимо, она была сложена во время восстания древлян против Игоря после смерти Олега и являлась боевой песней этого Первого Древлянского восстания (как его, по моему мнению, разумно назвать; события 945 года следует тогда именовать Вторым Древлянским восстанием).

Кстати, два слова и о волхвах из легенды. Пренебрежение Олега к волхвам, его заявление, что волхвы все лгут, не может быть следствием ни атеизма, ни христианства Олега, несомненного язычника. Это надо понимать в том смысле, что он презирал именно русских богов и жрецов, а полагался на своих исконных заморских, варяжских (то есть легенда еще раз подчеркивала, что норман родным домом считал Скандинавию, а Русь презирал и считал своей военной добычей). И кудесник, предрекающий Олегу небесную кару, не мог быть жрецом Перуна (как в балладе), ибо Перун Полянский был покровителем Олега и Игоря (что ему даром не прошло). Скорее всего, это жрец Даждьбога Древлянского.

Мы видим, что русский эпос умалчивает о тех князьях-варягах, которые после вражды с Древлянским домом пошли на союз с ним (Ольга и Святослав; да и то, скрытое упоминание о них с порицанием есть в былине, это ведь у них был в десятилетнем рабстве Добрыня), но к Олегу и Игорю относится с неприкрытой ненавистью.

Эпос с ненавистью относится и к знатному варягу Свенельду, начавшему свою карьеру еще при дворе Игоря, а зенита ее достигшему при Ярополке. В былине он - «черный ворон Сантал» ("Салтан" - тюркское воинское звание,- "генерал"), и Рыбаков, расшифровавший эту фигуру, выяснил, что в былинах, где он действует, речь идет уже о событиях 970-х годов. Однако же Свенельд имеет прямое отношение к моему рассказу о детстве и юности Добрыни, ибо именно Свенельду удалось нанести в открытом бою (где - летопись не говорит) поражение Малу и принудить его к отступлению, приведшему, в свою очередь, к осаде Коростеня Ольгой, переговорам и капитуляции. Ольга, осадив Коростень, руководила переговорами лично, но войском ее командовал Свенельд.

Как видим, есть серьезнейшие свидетельства того, что Добрыня с детства враждует именно с варягами (как и весь его род); есть и серьезнейшая перекличка между ненавистью к варягам, запечатленной в эпосе, и самим характером событий.

Наличие в 945 году разгаданной Сыромятниковым угрозы цепной реакции антиваряжских восстаний славянских земель объясняет многое в поведении Ольги. И повелительную необходимость подавить Мала. И готовность на компромисс, когда Коростень так и не удалось взять. И парадоксальную снисходительность к древлянам, но также и десятилетнее рабство семейства Мала (то, что Мал взял самые тяжкие испытания рабства на себя, купив таким образом простым древлянам много льгот, в том числе и возможность жить в родных городах и селах, даже в Коростене, - разительное подтверждение реальности и серьезности древлянской теории княжеского долга перед народом). И конечно, последующий династический брак.

Ольга старалась спасти Варяжский дом и престол своего сына не ставкой на железный кулак, как Игорь, а поворотом к славянской политике. Ольга извлекла урок из Второго Древлянского восстания и решила сделать все, чтобы предотвратить новое народное восстание, которое могло бы смести бесповоротно всю Варяжскую династию. Для этого-то она и «привенчала» находников-Рюриковичей к любимцу Руси - Древлянскому дому.

Сын Мала Древлянского, посланный править в самый замок Рюрика в Новгород, - яркая демонстрация того, что возврата к варяжскому деспотизму быть не должно. Но и тяжкие испытания, через которые прошел в юности Добрыня (вместе с сестрой и отцом), предстают теперь как жертвы во имя борьбы против варягов, во имя торжества славянской политики над варяжской.

Но почему Сыромятников, разгадав столь важный фактор, как угрозу цепной реакции антиваряжских земельных восстаний в 945 и 946 годах, не разгадал того, что эту реакцию удалось разжечь в 980 году сыну Мала? А просто потому, что он не знал, что Добрыня - сын Мала (открытие Прозоровского было уже прочно забыто), а стало быть, не мог связывать 980 год с 945-м и с Древлянским домом. Эту династию он считал угасшей с Малом, которого вдобавок почел малолетним, истолковав его имя как прилагательное.

Итак, варяжский вопрос имел на Руси в IX-X веках капитальную важность, и национальный аспект его был неразрывно связан с социальным. Первостепенная роль варяжского вопроса и в жизни и в былине показывает, что любовью былины Добрыня и Владимир в немалой мере были обязаны своему наследственному антиваряжскому ореолу.

Ольга Варяжская? Нет, Ольга Русская!

Но без национального вопроса, и именно варяжского вопроса, то есть без варяжско-русского антагонизма внутри державы, не читается и политика Ольги. Надо сказать, что о национальности Ольги высказывались разные гипотезы. Предлагалось, например, ее болгарское происхождение (Д. И. Иловайский), предлагалось и латгальское (это я слышал в Пскове), предлагалось и коренное русское. Последнее кажется некоторым особенно соблазнительным. Но ни одна из этих гипотез не выдерживает, к сожалению, проверки династическим правом. Дело в том, что крутая и неуклонная смена Ольгою политики имеет (как это ни покажется иному читателю странным) разумное объяснение только в том случае, если сама Ольга урожденная варяжка.

Допустим, что Ольга была княгиней не Варяжского, а Полянского дома. Тогда в рамках древлянско-полянской дуэли остался бы непонятен ни такой крутой ее поворот, ни всенародные симпатии к Древлянскому дому. Партия игралась бы тогда между двумя славянскими династиями, причем Полянская представляла бы первую коронную землю Руси. Что за дело всем прочим землям державы до их спора? Откуда симпатии других земель к мятежной Древлянской? Зачем тогда Ольге бояться цепной реакции земельных восстаний и менять ради этого политику? Подавить восстание - да и все тут! Ну, не удалось взять Коростень, пришлось ради этого обещать Малу и его детям жизнь? Ну и пусть себе остаются рабами! Ну, отпустила их спустя десять лет из милости, и хватит с них. А уж древлянский брак-то зачем?

Между тем Ольге надо было буквально спасать Варяжский дом от всенародной ненависти, от угрозы краха. И орудием этого спасения Ольга избрала не только практические меры, но и теорию - династическое право, которое она отлично знала (похоже, она понимала его куда лучше Игоря).

На основе династического права Ольга поклялась с первых же дней своего правления, что дом Рюрика - не варяжская, а славянская династия. (Будь Игорь славянином, будь она сама славянкой, в этом клясться бы не пришлось.) Но на каком основании, если Рюриковичи - варяги? А на том, что они правят славянской страной!

Действительно, альфа и омега династического права состоит в том, что национальность монарха считается не по его происхождению, а по стране, где он царствует.

Чтобы выбить у Мала его козырную политическую карту защиты славянского дела против варягов, защиты русских от власти варягов и их притеснений, борьбы за свержение варяжского ига, Ольга твердо заявила, что, по династическому праву, она не Ольга Варяжская, а Ольга Русская и ее сын не Святослав Варяжский, а Святослав Русский и что она докажет это всем своим правлением. Она заявила также, что Варяжский дом вовсе не заслуживает низложения, ибо варяжская политика была-де пагубным заблуждением и виной лично Игоря, но не династии в целом. Более того, она публично признала, что Игорь сам спровоцировал восстание и заслужил гибель, но теперь восстание более не нужно, с ее правлением причина его отпала, ибо она клянется править фактически по политической программе Мала!

Ольга сдержала слово, она была правительница редкой принципиальности. Но будь она русской по крови, ей не пришлось бы доказывать путем заключения древлянского брака, что династия - славянская. Ей не было бы нужды брать в свои союзники Добрыню. Ибо ей верили бы и так.

Все дело в том, что национальность монархов действительно считается не по крови. И еще в том, что Варяжский дом настолько себя скомпрометировал в глазах Руси, что альфу и омегу династического права надо было доказывать с большим трудом.

Династическое право

Вернемся к параллельному примеру Англии. С 1066 года в Англии не было ни одного монарха не иностранного происхождения. Означает ли это, что Англия с XI века и по сей день беспрерывно находится под иностранным игом? Конечно, нет. Откуда бы ни явился тот или иной король, какой национальности ни были бы его предки, он англичанин с той самой минуты, как принес присягу при коронации. Так гласит династическое право.

Но значит ли это, в свою очередь, что в 1066 году Англия вообще не оказалась под иностранным игом? Опять-таки, нет. В теории Вильгельм Завоеватель, принеся коронационную присягу в Вестминстере, стал англичанином. На деле же он им не был и вел политику жестокого подавления англичан и всего английского. (Во время присяги вне собора шла резня!). В теории он был законный государь Англии, связанный клятвенным обещанием соблюдать законы страны, а на деле он был деспотом, правившим самовластно, опираясь на чужеземных рыцарей. Он вел франко-нормандскую, а не английскую политику. И, как уже сказано, Англия ответила на это в конце концов 1215 годом.

При реальной узурпации трона чужеземной захватнической династией положение такой династии двойственно. Оно двойственно и если иноземный монарх не узурпирует, а наследует трон в другой стране. Любой государь из такой династии теоретически имеет выбор - править, опираясь на чужеземные мечи, или вести национальную политику. Эта двойственность ярко обыграна в сценке из романа «Айвенго» Вальтера Скотта. Узнав короля, один сакс восклицает: «А, ты - Ричард Анжуйский!» Но тот отвечает: «Да нет же, я - Ричард Английский!» Оба определения верны, но политическая тенденция их диаметрально противоположна. И Ричард Львиное Сердце своим ответом хочет подчеркнуть, что он вовсе не чужеземный угнетатель, а англичанин.

Правило, между прочим, действует и сегодня. Династия - своеобразный Протей, она может менять национальность (и даже иметь по нескольку национальностей сразу). Например, в Испании сейчас царствует Хуан Карлос из династии Бурбонов. Его далекие предки - французы, но сам он испанец. В Швеции второй век правит династия Бернадоттов, приглашенная из Франции. Но с момента, когда наполеоновский маршал Бернадотт произвел определенные формальности и церемонии, означавшие принятие шведского гражданства, он из французского маршала стал шведом и принцем Шведского королевского дома. Екатерина II родилась немкой, Зофи Ангальт-Цербстской, но браком с наследником русского трона (и сменой веры) она из немки превратилась в русскую.

Династическое право отнюдь не было вздорной выдумкой и игрушкой монархов, оно принималось всерьез целыми народами. И это помогает, кстати, понять, какое огромное значение для всей Руси имело получение в 970 году Добрыней и Владимиром первой коронной земли Варяжской династии, Новгородской земли. Мы в этом уже имели случай убедиться - и убедимся в дальнейшем еще более.

Династическое право действует даже сейчас. С какой же силой оно действовало в X веке! Я привожу столь подробно примеры из сферы династического права, абсолютно чуждого широким кругам советских читателей, затем, что я в поездке как раз по X веку. Затем, что читателям необходимо вжиться в понятия далекой языческой (но нимало не отсталой, а, напротив, передовой) Руси. понять эпоху и страну 945 года будет невозможно. И в династическое право вжиться так же необходимо, как в систему территориальных богов или в психологию многоженства знати.

Каково же в свете династического права было положение Рюриковичей? Оно было двойственно по той же причине, что у Уильяма I: в теории первые Рюриковичи были славяне, ибо правили в славянской стране, на деле же все они до Ольги были варягами и вели себя как варяжские узурпаторы. Но в отличие от Нормандской или Анжуйской династии в Англии Рюриковичи никогда не могли похвастать заморским титулом, ибо не имели его. Дом Рюрика, как это ни странно, в теории вообще не был варяжским - за отсутствием первой коронной земли династии в Скандинавии. Это обстоятельство облегчило Ольге возможность спасти династию - в качестве славянской.

Для этого Ольга задалась целью, так сказать, вывернуть наизнанку железную рукавицу, которой правил до того дом Рюрика, - и династическое право давало ей возможность такого толкования. Ольга была, как мы видим, великолепным знатоком и толкователем династического права.

Но и Добрыня, как мы увидим позже, также великолепно усвоил династическое право. Он усвоил его еще в отцовской школе, но приумножил это знание в школе Ольги.

И Ольга действительно сумела вывернуть железную рукавицу так основательно, что в конце концов фантастический варяжский брак не явился для Древлянского дома предательством славянского дела, а стал вполне приемлем. А Мал и Добрыня отличались не меньшей принципиальностью, чем Ольга, слово чести всех их было равно нерушимо.

Две березы. Каков же был конец князя-волка, Игоря Рюриковича? Ответ дает мне Игоревка - и притом с такими подробностями, которых невозможно вычитать ни в одной книге.

- Так вон оно, место, - говорит мне хуторянин Игоревки, - где его древляне в болото загнали. А вон там, неподалеку, росли те две березы. Разговор был короткий, тут же князя, что вздумал наш Коростень осаждать, и казнили. Пригнули березы к земле, привязали его к ним, а потом березы отпустили... Вот так-то. А лежит он вон где, - хуторянин машет рукой в другую сторону, - тоже далеко ходить не стали, тут же и похоронили. И телохранителей-варягов - вокруг него.

Две березы..

Позорная казнь князя-волка... Весть о судьбе, постигшей Игоря, дошла до далекой Византии, с которой он не раз воевал и которой незадолго до похода на Коростень пришлось откупаться от него данью. Казнь его известна как раз из книги византийского придворного историка X века Льва Диакона. Оттуда известен и характер казни.

Но в русской летописи берез этих нет. И ни казни, ни даже плена сына Рюрика тоже нет. Только глухо сказано, что древляне убили его во время вылазки из Коростеня. Случайно погиб старчески безрассудный государь в стычке, в бою... В глазах кого-то из более поздних князей-самовластцев такая версия была, конечно, куда благовидней. Справедливая казнь преступного государя восставшим народом по приговору земельной думы?.. О нет, такой опаснейший прецедент лучше из летописи выкинуть... Случайности боя, всего лишь случайности боя, а в бою ведь всякое приключиться может.

В летописи двух берез нет. Но здесь, в Игоревке, место их знает каждый. И вряд ли потому, что здешние крестьяне в прежние времена читали изданные в Петербурге ученые переводы византийских хроник. (Кстати говоря, точное место, где росли знаменитые березы, в византийских хрониках все равно не обозначено; нет там и названий ни Игоревки, ни Шатрища.) Просто потому, что здесь память об этих событиях и точном месте их передавалась с тех самых пор из уст в уста.

Две березы... Летописное умолчание о казни Игоря, естественно, не обманывало историков, ее-то они знали из Льва Диакона. Но они не знали истинного размаха и характера восстания Мала и потому, если и обращали на эту казнь внимание, считали ее просто проявлением варварских нравов эпохи. На самом деле две березы - крупное историческое событие.

В военном отношении картина ясна. Князь-волк пойман... Исполнение приговора Древлянской думы без промедления, тут же, на месте, и погребение здесь же, у берега Ужа, - все это ложится в картину событий. Мешкать было некогда - гражданская война в державе была в полном разгаре. И за преступную политику Игорь был уже осужден Древлянской думой до этого. Казнь была по условиям войны немедленной и нарочито позорной, но - законной.

И еще более важно, чем соответствие военной обстановке, политическое значение казни. Во-первых, она наглядно демонстрировала, что древлянская конституционная теория подтверждается на практике, что древляне не шутят и что если уж князь-волк заслуживает низложения и казни, то древляне постараются приговор не оставить пустыми словами. Во-вторых, в свете легенды о гибели Олега Вещего и ее связи с Первым Древлянским восстанием против того же сына Рюрика, Игорь приговорен, а стало быть, и казнен за прегрешения перед Русью не только лично свои, но и всей «волчьей» Варяжской династии.

Само название Игоревки тоже идет прямехонько из 945 года и отражает местные события. Не только именем, но и его формой. Это не «Игорево», в честь князя. А именно пренебрежительное «Игоревка». Место, где он получил по заслугам.

Курган у берега Ужа

Вот он, курган, окруженный кольцом могил. Отборные воины варяжской гвардии Игоря, взятые в плен вместе с ним, с ним же и казненные... Это о них писал когда-то в одной из своих «Дум» Рылеев. Мысль поэта-декабриста обращалась к давним страницам русской истории, и одну думу он посвятил урокам восстания Мала. В ней Ольга приводит юного Святослава на могилу отца и говорит ему, что тот сам виновен в своей гибели, ибо поплатился за угнетение народа.

Я стою сейчас перед тем самым курганом, о котором писал Рылеев. Курган расположен возле берега Ужа. Он невысокий и заметно пострадал от времени.

Не знаю, приводила ли Ольга к этому кургану Святослава, как то подсказало воображение Рылееву. Гораздо вероятней, что мальчик Добрыня стоял возле этого кургана в час торжества своего отца над грозным, но поверженным врагом.

В былине Добрыня - воплощение богатырства. В летописи он также выдающийся полководец. Очевидно, первые уроки военного мастерства он усвоил здесь, в родной Древлянской земле, в 945 году. В Коростене, в Шатрище, в Игоревке.

Добрыня был выпестован в отцовской школе, а Мал, как мы убеждаемся, был не только замечательным государственным деятелем, но и талантливым полководцем - мастерски владел «наукой побеждать» и сумел передать это мастерство сыну.

Я ловлю себя на мысли, что гранитные холмы Коростеня следовало бы по справедливости увенчать конными статуями Мала Древлянского и Добрыни (конечно, уже не мальчиком, а зрелым мужем, каким его знают миллионы по картине «Богатыри»).

В безвестную Игоревку, к полузабытому кургану Игоря Рюриковича туристы почти не заглядывают. А между тем Игоревка, где была поставлена заключительная точка после блистательной победы под Шатрищем (где Мал, сделав вылазку из Коростеня, сумел обрушить сокрушительный удар на самое сильное, казалось бы, место Игоря, на его княжескую ставку), сыграла крупную роль в истории всей Руси.

Шатрище разом перевернуло военную обстановку. Но именно Игоревка изменила обстановку политическую, создала вакуум на троне и позволила Малу провозгласить себя по праву победы государем державы. И Мал сразу же после казни Игоря отправил посольство в Киев - водой.

Древлянские боевые ладьи поплыли вниз по Ужу (в те времена судоходному), Припяти и Днепру. Они были отправлены либо из Коростеня, либо даже прямо отсюда, от кургана Игоря (что весьма вероятно ввиду символического значения места). А точное место, куда древлянские ладьи причалили в 945 году в Киеве, зафиксировала летопись. Послы победоносного Мала шли в киевскую крепость по Боричеву взвозу - нынешнему Андреевскому спуску. Каким тоном они говорили в Киеве, чего требовали, мы уже знаем.

Одним из этих требований была, как мы помним, выдача Святослава в Коростень. И на этом требовании стоит остановиться особо, дабы уяснить капитальное значение Игоревки для судеб Святослава (да и Ольги).

Выдачи Святослава древляне требовали, чтобы сделать с ним, что захотят. Это требование, неожиданно предъявленное в самом Киеве, было для пятилетнего Святослава первым, мгновенным результатом Игоревки. Требование было вполне логическим, а пример рабства Добрыни и показывает, что могло ждать Святослава. Но его ждать и худшая участь, ведь древляне вполне могли быть заинтересованы в полном пресечении Варяжской династии князя-волка. И даже в случае, если бы древляне захотели обращаться со Святославом самым мягким и доброжелательным образом, трона бы он все равно лишался.

Однако он его не лишился, а, напротив, получил. Полянское боярство (имевшее давние счеты с древлянами и не пожелавшее лишаться своих многочисленных привилегий первой коронной земли державы) решило, вопреки расчетам Мала, присягу Малу не приносить, переноса столицы державы в Коростень не признавать и Святослава с Ольгой не выдавать. Для такого решения нужна была военная сила, и ею полянское боярство располагало. Наличие полянской земельной дружины позволило после такого решения предотвратить военный удар Мала на Киев.

Но отклонение требований победоносного Мала означало продолжение гражданской войны, начатой вторжением Игоря в Древлянскую землю. А это потребовало немедленного заполнения вакуума политической власти. И вторым быстрым результатом Игоревки стало получение Святославом трона, а Ольгой регентства державы (при малолетнем Святославе).

Но был и третий результат Игоревки. Как ни парадоксально, именно от кургана Игоря и началась дорога, которая привела Святослава к браку с Малушей, к породнению с Малом и Добрыней. Именно Игоревка окончательно убедила Ольгу, что править русскими железным кулаком Варяжский дом более не сможет. (Ольга считала это, видимо, и раньше, о чем еще пойдет речь, но не обладала достаточным влиянием на Игоря, чтобы добиться смены политики. Только после Игоревки власть оказалась в руках Ольги.)

Да, две березы и курган сыграли великую роль в судьбах Руси. И в личных судьбах всех участников этой, не уступающей шекспировским «королевской драмы». В судьбе Добрыни. Но и в судьбе Святослава. В судьбе Малуши. Но и в судьбе Ольги. В судьбе Мала. Но и в судьбе Владимира.

«Уроки государю»

Итак, по Рылееву, Святослава к этому кургану приводит сама Ольга. Приводит не для поклонения, а в назидание. Она говорит, что отец его «сам виновен в смерти», и восклицает: «Внемли об оной повесть». Далее она рассказывает сыну, как «угнетенных племя решилося... сбросить ига бремя», как Мал призывал отважных древлян к восстанию, восклицая:

Симпатии поэта-декабриста здесь чрезвычайно отчетливы. Он воспевает народное восстание и казнь государя-деспота, расставляя акценты так четко, что сомнений у читателя в оценке различных участников драмы возникнуть не может. Он только что не называет иго, которое собираются свергнуть древляне, варяжским, рассматривая его скорее как просто феодальное (хотя можно подозревать, что он начал разгадывать и этот аспект восстания, ибо само слово «иго» применяется обычно к власти иноземцев) .

Однако самое замечательное здесь то, что свои оценки и свою программу конституционной монархии Рылеев вкладывает в уста Ольги!

Скажем прямо, такое распределение симпатий Ольги несколько неожиданно. Откуда «уроки государю», преподаваемые Святославу Ольгою, взяты? Что это, домысел Рылеева? Нет, это распределение ответственности за события и признание справедливости восстания 945 года взяты им из самой летописи!

Казалось бы, их там ожидать нельзя, однако позиция Ольги вовсе не совпадала с позицией Игоря, и это наложило на летописную версию отчетливую печать. Мы уже знаем, что приписывание Ольге кровавых расправ с древлянами есть позднейшая вставка, но многое в версии событий 945 года восходит еще к самой Ольге. А она, как мы тоже знаем, не выгораживала Игоря, а отмежевалась от него, от его политики, даже от его гвардии. Она признала и восстание древлян справедливым, за исключением пункта о низложении династии.

И «уроки государю» Ольга постоянно давала Святославу вплоть до 969 года, последнего года ее жизни, когда она заявила сыну, что, пока она жива, не допустит безумного переноса столицы Русской державы из Киева за рубеж, в Болгарию.

Словом, как осуждение Игоря, так и разнообразные «уроки государю» в адрес Святослава от Ольги - суть мотивы, которые и Карамзин и Рылеев заимствовали из летописи.

Между тем они выглядят там парадоксально.

Летопись выгораживает Мала

Я уже говорил, что бесследное исчезновение князя древлян со страниц летописи выглядит загадкой тысячелетия. Но исчезновение Мала необъяснимо и еще с одной точки зрения: возмездия за убийство Игоря. С той самой точки зрения мести Ольги, которая столь подробно развита в летописи (эпизодами мнимых кровавых расправ Ольги) и подробно комментировалась не одним историком.

В самом деле, рассматривать ли месть Ольги как обязательную кровную, за убийство мужа, или как акт высокой политики, кару за убийство государя - наказание убийцы представляется ее естественным и неизбежным завершением. Более того, кульминацией должно стать наказание главного виновника убийства: бесполезно и даже нелепо убивать послов и рядовых древлян, если не казнить самого Мала. Именно его казнь должна послужить устрашающим примером. Именно его казни мы не видим в летописи.

«Так рассказывает Летописец», - комментирует Карамзин этот рассказ и тут же добавляет свои каверзные вопросы о том, вероятна ли оплошность древлян и так далее. Как я уже говорил, он отнес все колоритные рассказы о кровавых расправах Ольги к разряду басен. Но зададим другой вопрос: неужто летописец не заметил отсутствия необходимого центрального звена во всей мести Ольги? Нет ли в летописи следов того, что почтенного летописца смущало престранное отсутствие казни главного виновника смерти Игоря?

О да, следы есть - и какие следы! Именно здесь нас ждет самый удивительный парадокс всей летописной версии событий восстания: летопись выгораживает Мала! Это выглядит полной фантастикой. Ну, скажем, такой же фантастикой, как если бы манифесты Екатерины II стали вдруг доказывать, что Пугачев не виноват ни в чем. И тем не менее летопись делает именно это.

Распределение ответственности Мала сделано в летописи необычайно хитроумно. Политическая программа восстания - да, за нее Мал отвечает. Ее древляне приняли на думе с личным участием Мала. А само убийство Игоря? А сватовство к Ольге? А намерение захватить (и возможно, убить) Святослава? А намерение захватить престол державы и перенести столицу в Коростень? Ведь Мал, конечно, отвечает и за все эти шаги? Как и за годичное продолжение гражданской войны в державе? Оказывается - нет. Не отвечает.

Это странное распределение ответственности Мала было подмечено наблюдательным Сыромятниковым (тем самым, который разгадал антиваряжский характер восстания Мала и опасность для Ольги цепной реакции антиваряжских земельных восстаний). Но, не зная забытого открытия Прозоровского, Сыромятников счел, что Мал не отвечал ни за что потому, что был малолетним, древлянской землей управляли опекуны, а его присутствие на думе было чисто символической церемонией. И он заключил, что такое сватовство особенно оскорбило Ольгу.

После всего, что читателям уже известно о Мале и Добрыне, о Коростене, Шатрище и Игоревке, вряд ли нужно объяснять, что Мал тогда не был ребенком и принимал все важные решения, военные и политические. Так почему же он тогда в летописи ни за что не отвечает?

А потому, что эта версия сложена по приказу Ольги со специальной целью объяснить, почему Мал, главный противник Игоря, не заслуживает казни! В этой версии всё после думы говорят и делают одни древляне - будто бы по собственному почину, будто бы без ведома и уж без одобрения Мала. Они, а вовсе не Мал, убили Игоря и его дружину. Они, а вовсе не Мал, сватают Ольгу за него. Они, а вовсе не сам Мал, выдвигают все эти и прочие планы. И в результате вполне логично выглядит и то, что они, безымянные древляне, а вовсе не лично Мал, несут впоследствии заслуженную кару.

Но разве они ее несут, если в первоначальной версии (как и в действительности) никаких казней и пожара Коростеня не было? Да, несут! Вся древлянская знать обращается в рабство, древлянские города вынуждены сдаться Ольге, Коростень лишается ранга земельной столицы и так далее. Разве это не кара?

Ни один поступок после думы летопись не приписывает Малу. Ни одним словом не дает понять, что Мал одобрил эти действия. Напротив, летописец всячески старается, чтобы на Мала не легло даже тени подозрения.

Все это выглядит тем невероятней, что, обеляя Мала, летопись не делает, как мы знаем, даже попытки обелить Игоря. С одной стороны, оба князя поставлены на равную ногу (несмотря на неравенство их ранга): вина обоих свалена на дурных советников (дружину у Игоря, древлян у Мала). Но с другой стороны, Игорь все-таки погиб заслуженно, а вот Мал смерти не заслуживает.

Это весьма странный приговор истории, то бишь летописи, двум князьям, из которых один, в глазах летописца, был сюзереном, а другой вассалом, один законным государем, а другой мятежником, покушавшимся на узурпацию престола и, похоже, на истребление законной династии.

Приговор летописи Игорю вынесен фактически от имени Ольги, но с позиций Мала! Такой поворот дела приходится назвать по меньшей мере необычайным. Пристрастия летописи в пользу Ольги можно было ожидать заранее. Но пристрастия в пользу Мала?! Его нельзя было ожидать ни в коем случае. И однако оно налицо.

Поскольку же все в державе знали, что сделал Мал и чего он хотел и добивался, это означает, что Ольге пришлось после победы специально придумывать официальную версию, объясняющую, почему Мала казнить не следовало. Другого смысла версия с таким распределением ответственности иметь не может.

Это означает далее, что версия представляла ответ с трона на актуальнейшие, жгуче-злободневные вопросы. Никому потом, кроме Ольги (и даже самой Ольге, скажем после 955 года), не было нужды так выгораживать Мала и вообще объяснять, почему он не казнен. Версию поэтому можно датировать с точностью почти до года: 946-й или самое позднее 947-й.

Отец Игоря

Глава эта будет не полна, если не сказать о том, почему противником отца Добрыни оказался именно сын Рюрика. Откуда, собственно, взялся на Руси сам Рюрик? Ведь он, по летописи, вовсе не славянин, а варяг.

Само слово «варяг» имеет в русских летописях всегда четкую семантику. Это собирательный этноним со значением «скандинав». Внутри этого термина летописцы различали разные народы, например, свеев (то есть шведов), готов (йетов, насельников Южной Швеции), урманов (норвежцев) и др. Как же варяг Рюрик вдруг оказался князем в славянской стране?

История Рюрика разыгрывалась далеко на Севере, и разбирать ее подробно здесь не место. Ограничусь короткими замечаниями. Летопись объясняет появление династии Рюриковичей на Руси так.

Через два года оба они умерли (по некоторым летописям, их укусили змеи). Земли их почему-то тут же отошли к Рюрику. По некоторым летописям, в том же 864 году, когда умерли Синеус и Трувор, произошло восстание новгородцев против Рюрика, возглавленное Вадимом Храбрым, но подавленное Рюриком.

История эта полна несообразностей. Отмечу лишь некоторые. Приглашение иноземного принца в монархи - вещь обычная в истории (десятки примеров можно приводить вплоть до XIX века), но в таких случаях приглашали непременно за знатный род. А летопись не называет никаких заморских владений Рюрика или его знатных предков (верный признак того, что ссылаться на мнимый титул и будто бы громкое имя отца Рюрика не было никакой возможности). Даже само имя отца Рюрика и то неизвестно. Кроме того, если бы даже новгородцы и пригласили безродного Рюрика в князья, то действовали бы только от своего имени, да и из летописи не видно, чтобы у них был мандат рт других русских земель распоряжаться их судьбой (что Рюрик вскоре и стал делать).

Казалось, проще было обратиться в одно из русских княжеств в своей же стране, за принцем крови, если уж Новгородская династия отчего-то пресеклась. Почему надо ехать за князем непременно за море к варягам? Эта странность в адресе поездки не находит в летописном рассказе никакого объяснения.

Не видно из рассказа и того, чтобы от Рюрика требовали каких-то гарантий его правления в русском духе, хотя бы в новгородском, а не в норманском. Между тем, такие гарантии по династическому праву требовались даже при самодержавном строе (так, при приглашении после Смуты на московский трон шведского или польского принца требовали от них непременной смены веры, русских, а не иностранных советников и т. п., на что, кстати, ни Шведский, ни Польский дом не пошли).

Одним словом, уже первое звено прав дома Рюрика на власть на Руси не выдерживает проверки. История появления Рюрика в Новгороде не только нескладна, но и подозрительна. И конечно, это было подмечено в науке давно.

Летописная версия «призвания варяжских князей» и последующего создания ими Русской державы вызывала в науке столь сильное недоверие, что, например, историк Д. Ф. Щеглов высказал еще в прошлом веке свое мнение в предельно резкой форме: «Наша летопись или, точнее, наша сага о начале Русского государства, внесенная в последующую летопись, знает то, чего не было, и не знает того, что было».

Стоит добавить, что «братья» Рюрика, которых иной раз и в наши дни принимают всерьез, носят чисто норманские, но престранные имена, образованные из скандинавских слов «сине хюс» («свой дом» или «свой род») и «тру варинг» («верная дружина»). Ясно, что таких имен на самом деле быть не могло и братья Рюрика - плод ошибки, а в первоисточнике (явно скандинавском) речь шла о том, что Рюрик пришел на Русь со своей родней и верной дружиной.

О Рюрике имелись самые разные гипотезы (даже о его мифичности). Давать их подробный обзор и разбор здесь незачем. Отмечу лишь, что попытки записать Рюрика вместе с братьями в прибалтийские славяне на основе одной мекленбургской легенды совершенно несостоятельны. Это книжная и дворянская легенда, а ее цель состоит в том, чтобы создание Русской державы передать от скандинавов немцам, и именно - мекленбургскому дворянству, никогда не скрывавшему, что у него есть предки из славянской знати. (Всякие Бюловы, Бредовы, Боковы, Мольтке и аналогичные немецкие дворяне из онемеченных славян так же мало скрывали это, как, например, Карамзин или Аксаков не скрывали своих татарских предков. В обоих случаях об этом ясно говорят их фамилии.)

Рюрик-узурпатор

Не случайно Рылеев, который посвятил одну из своих баллад Древлянскому восстанию, обращался к Новгороду так: «Приветствую тебя, отечество Вадима!» Это все та же эстафета русского патриотизма и русского свободолюбия.

Объяснение академика Грекова логично и реалистично. Об этом говорит и много дополнительных аргументов. Принцев так, как описано в летописи, не приглашают; три князя вместо нужного одного просто, как говорится, не лезут ни в какие ворота. Но наемников так приглашают: от них не требуются ни знатность, ни заморские владения, а только их отряд рубак. Где, как и из какого сброда такой отряд нанят, об этом атамана, кондотьера, и не спрашивают. И кто он сам такой - тоже, лишь бы хорошо воевал. Примеры захвата трона такими кондотьерами тоже далеко не единичны в мировой истории. Так, кондотьеры захватывали троны в Италии; так, гвардия мамелюков из покупных рабов захватила трон в средневековом Египте и дала надолго стране династию половецкого происхождения. Оружие в истории не раз обращалось против нанявших его на свое горе властителей.

«Могучий Славой»

А как же звался Рюрик до этого? Каким-нибудь «атаманом Перекатиморе». Ему нужна была репутация атамана лихих пенителей моря и рубак, за которую его пиратов (а не соперников) могут нанять в какую-нибудь богатую страну. Для этого кличка-реклама была важнее имени. Но такие имена в биографии имеют свойство бесследно исчезать под покровом княжеской мантии. Подлинного, первого норманского имени Рюрика мы не узнаем никогда.

Но в самом династическом мифе этой узурпации не будет вовсе - ее место займет приглашение в князья.

Подтверждение тому, что перед нами династический миф самого Варяжского дома, - абсолютный политический вакуум, в котором появляется и действует на Руси Рюрик. Ради этого из летописного рассказа устранены, в частности, имена всех князей и династий всех русских земель (а их более десяти!) как до Рюрика, так и в его время. Не названы и имена злополучных новгородцев, которые, к великим бедам всей Руси, пригласили Рюрика. Этим литературным (а на самом деле - династическим!) приемом «погружения в информационную тень» желанный эффект прекрасно достигается: никакой доваряжской государственности нет, история Руси начинается с Рюрика и Варяжского дома. (Кстати, династические мифы широко распространены в хрониках монархий всех времен и народов, начиная с Древнего Египта и Библии. И фабрика династических мифов находится обычно всегда на уровне трона.)

Легко понять, что самому Рюрику такая версия была бы не нужна. Где же здесь Слава, где Могущество? Он не стал бы замалчивать имен своих противников. Наоборот, он должен был хвастать победами над ними, даже преувеличивать их силу и число. Точно так же Рюрику вовсе не нужна была бы версия о приглашении. «Могучий Славой» должен был открыто хвастать тем, что добыл Новгород своим мечом, изображать свою победу как завоевание Новгорода.

Откуда же взялся мотив приглашения в князья? Видимо, он восходит к Ольге. Это ее теория - династия, княжащая в славянской земле, тем самым славянская, а не варяжская. Мы знаем, что на ней была построена вся ее политика. Узурпация как исходный пункт такой трактовки дома Рюрика плохо подходит. Приглашение - дело другое. Приглашение не в наемники, а в князья. Приглашение Рюрика в Новгород было фактом. Ольга велит своим летописцам перетолковать его.

Как Ольга умела составлять нужные ей версии, перетолковывая очевидные факты, мы помним по версии, выгораживавшей Мала, чтобы доказать, будто он непричастен к казни Игоря и потому сам не заслуживает казни. На сей раз перед Ольгой стояла иная задача - доказать, будто «Могучий Славой» был князем законным (к нему восходили права Святослава на трон, а Ольги на регентство), но вместе с тем князем недостойным. Династия-то восходила к Рюрику, но верная, славянская, политика начинается с нее, с Ольги!

Что еще остается сказать в данной связи о Рюрике? То, что есть летопись (так называемая Иоакимовская), где «сконструирована» его знатная варяжская родословная. Сведения Иоакимовской летописи иногда принимают за верные из-за самого имени Иоакима - первого епископа Новгородского (он был соратником Добрыни, а затем и его сына Константина Добрынича). Но если сведения эти правдивы, почему тогда знатной родословной Рюрика нет в главной летописи державы?

На самом деле Иоакимовская летопись (о времени составления которой идут среди ученых большие споры) только приписана Иоакиму ради его громкого имени. Она резко враждебна Добрыне и Владимиру, а заслугу намерения крестить Русь пытается передать Ярополку - их противнику. В основе ее версии может лежать только фальшивка сына Ярополка, Святополка I, «Окаянного», захватившего трон после смерти Владимира. Это его, Святополка, династический миф.

Гвардия рутсь

Ясно, что оба объяснения этнотопонима Русь не могут быть одновременно верными. Более правдиво из них то, которое связывает имя Руси с Полянской землей - первой коронной землей державы. Имя, видимо, восходит к названию реки Рось, впадающей в Днепр южнее Киева. Первое надежное упоминание его как этнонима относится еще к IV веку (оно сохранилось в хронике Иордана VI века) в форме «росомоны». Термин этот нередко переводят как «народ Рос», но, на мой взгляд, более верен перевод «люди с реки Рось».

Кстати, древнейшая письменная форма слова «русский», как отмечает Рыбаков, была «росьский», так что, очевидно, народ и держава назывались сначала не Русью а Росью. Легко заметить, что имя это славянское, а не норманское и что оно зафиксировано на Юге державы еще за полтысячелетия до Рюрика. Таким образом, ничего общего с Рюриком имя Руси не имеет.

«Вся русь», приведенная с собой Рюриком, - не народ, а воинский контингент, пиратская ватага с именем, несколько созвучным по случайности, что и породило потом путаницу. Рядовые скандинавские пираты назывались по-нормански рутскарлами или рутсменами (буквально «гребцами», по смыслу же «ушкуйниками»),

У их соседей, финнов, слово превратилось в этнотопоним «Руотси» со значением «Пиратская страна». Загляните в сегодняшний финско-русский словарь, и вы найдете в нем страну Руотси и сейчас. Но это отнюдь не Русь, а Швеция! В древнерусский язык слово «руотси» перешло в форме «рутсь» (как «Суоми» дало летописное «сумь») опять с новым значением - «варяжские пираты». Таким образом, «вся русь», приведенная Рюриком, это его «тру-вор» - «верная дружина». Новгородцы ехали действительно за море, к варягам, к рутси (или руотси) - норманским пиратам, хозяйничавшим тогда на Балтике. И наняли одну их ватагу, одну рутсь, на новгородскую службу, не предвидев горьких последствий этого для Новгорода (тогда еще Холмграда), а тем более для всей Руси. Мечами этой-то рутси Рюрик и произвел вероломно свой переворот.

Какова была судьба гвардии рутсь? Ведь в этом загадочном варяжском значении термин «русь» после 944 года не встречается больше ни разу. Когда же его носитель, гвария рутсь, исчез?

Она была приведена Игорем в 945 году под Коростень. И уложена Малом Древлянским под Шатрищем! Вот почему с этого года термин «Русь» имеет в летописи только два славянских значения. (Кстати, именно в этой связи я впервые обратил внимание на Древлянское восстание.)

Олег-узурпатор

Длугош и Стрыйковский — польские историки. А Никоновская летопись и «Синопсис» — русские летописные своды. Надо сказать, что сведения эти были давно известны науке. К тому же Дира как славянского царя знают и восточные авторы X века. Тем не менее до недавнего времени сведениям этим не придавалось особого значения ибо они противоречили привычной летописной версии. Оценили их по достоинству лишь после того, как вообще обратили внимание на само наличие династии Киевичей (правившей в Киеве минимум с VII по конец IX века, а возможно и гораздо раньше). Между тем они-то и были верны!

Да, Древлянский дом — вовсе не единственная славянская династия, скрытая киевской летописью. Точно так же в ней скрыт и Полянский дом, династия Киевичей! (Имя Кия сохранилось, в сущности, из-за того, что его носил город Киев.)

Захват Киева Олегом Рыбаков именует «разбойническим», а Олега категорически отказывается признать основателем Русской державы. При этом он подчеркивает, что Олег захватил Киев вовсе не как столицу одного Полянского княжества, а уже как столицу Русской державы! Ее сложение он датирует рубежом VIII и IX веков (то есть задолго до Рюрика). Я склонен датировать его даже второй половиной VIII века, хотя обстоятельства его неясны. Самый вероятный путь сложения державы — слияние двух федераций.

И действительно, если бы Русская держава была создана Варяжским домом, то ее первая коронная земля находилась бы непременно на Севере, а вовсе не на Юге. Иными словами, Варяжский дом вовсе не первая общерусская династия, не создатель державы (за что он сам себя выдает в своей придворной летописи), а лишь вторая, узурпаторская.

Захватом Киева дело отнюдь не кончилось. По данным самой летописи, из семи русских земель Центра и Юга шесть оказали князю-варягу Олегу (его норманское имя — Хельги) сопротивление с оружием в руках. В конце концов Хельги удалось его частично сломить, заключив союз со степными кочевниками против русских патриотов. Но Хельги, а за ним и Ингвар Хрёрексон (таково подлинное норманское имя Игоря Рюриковича) был вынужден довольствоваться полупокорностью древлян. Да, Древлянской земле пришлось признать их верховно власть. Но древляне сохранили свое оружие, свои крепости, свою династию, свою земельную думу, свои законы и своего бога-покровителя (что и выдвинуло Древлянский дом после катастрофы Киевичей на целое столетие в лидеры всенародного, общерусского антиваряжского Сопротивления). Как они использовали все это потом, в X веке, мы уже видели. (Интересующихся подробностями отошлю к главе 5 «Киев» моего исторического очерка «На родине Добрыни Никитича» в журнале «Дружба народов», 1975, № 8.)

Остается сказать, что норманское имя Хельги значит «Освященный». Хельга есть его женский вариант — и именно в форме «Хельга» имя княгини Ольги зафиксировано в записках принимавшего ее в Царьграде византийского императора. По созвучию с Хельгой ее там и крестили Хеленой.

Легенда же о создании Олегом Русской державы есть главный династический миф Варяжского дома. Им создано мнимое право узурпаторской династии на Киев и престол державы.

Ингвар Хрёрексон и Олего-Рюрик

Итак, подлинное имя побежденного отцом Добрыни могучего врага было Ингвар Хрёрексон. Имя «Ингвар» означает по-варяжски «Посвященный богу Инги». Оно показывает, чта удачливый морской пират Рюрик, хотя ему и пришлось как-то уживаться с Хорсом Новгородским, своим покровителем продолжал считать скандинавского бога Инги.

Таким образом, имена всех первых Рюриковичей были варяжскими. Смысл этих имен был первоначально понятен лишь варягам, им он внушал веру в династию и в ее право на власть над славянами. (Что имена князей-варягов были по-русски ославянены, этому не противоречит и объясняется просто — иначе они были бы по-русски порой просто непроизносимы.)

Первое славянское имя появилось в доме Рюрика только в 940 году (то есть за несколько лет до восстания Мала): Ингвар Хрёрексон дал своему наследнику имя «Святослав». Нередко в этом видели признак мирного ославянивания династии. Но дело обстоит гораздо сложнее: зная скандинавское значение имен Рюрика и Олега, сразу убеждаешься, что в переводе с варяжского на русский «Свято-слав» означает «Олего-Рюрик».

Имя было действительно демонстративно славянское но оно было с двойным дном. Оно говорило теперь не одним варягам, а всему народу, что династия славна покровительством неба. Имя выглядело манифестом с великокняжеского трона: отныне сын Рюрика обещает народу вести славянскую, а не варяжскую политику. Но сочетая в себе имена основателя династии и князя-варяга взявшего в 882 году Киев, имя вместе с тем говорило народу: «Хотите получить славянскую политику? Тогда оставляйте на престоле наследников Олега и Рюрика, их династию!»

Когда на такие вопросы приходится давать ответ, они явно стоят не в абстрактно-философском и не в семейном плане, а в самом злободневном. Политическая логика имени наследного принца в 940 году обнажает остроту политических вопросов, на которую имя Святослава призвано было служить ответом, бросает яркий свет на обстановку в русской державе в канун Древлянского восстания.

И такой ответ Ингвара Хрёрексона на острейший вопрос явно означал, что среди его славянских подданных есть и обратное мнение: лучшим залогом славянской политики будет не сохранение, а свержение Варяжской династии! Наглядное подтверждение тому — 945 год (как видно, обещание смены политики было со стороны Игоря лишь лицемерием, желанием выиграть время, чтобы обрушить потом на противников сокрушительный удар).

Славянское имя Святослава — результат политического маневрирования Варяжской династии под напором растущего антиваряжского Сопротивления. В свете последующих событий выбор имени разумно приписать прозорливости Ольги. Не следует только думать, что имя было придумано тогда. Нет, оно было с точным расчетом выбрано из давно существовавших славянских имен. (Так Екатерина II дала внуку имя Константин, желая посадить его на Константинопольский трон.)

Мы убеждаемся, что Святослав родился в разгар варяжско-русской борьбы внутри державы и еще в колыбели оказался в самой гуще ее. И когда он был мальчиком, не способным даже бросить копье, и трон его, и сама жизнь оказались под угрозой как раз из-за варяжской политики его деспотичного отца. А в 946 году имени Святослава суждено было снова сыграть крупную роль уже на поле боя.

Летопись сохранила загадочный эпизод с копьем Святослава. Когда полки Ольги и древлян сошлись на поле боя, Святослав был выведен на передовую линию, и сигналом к началу битвы послужило копье, брошенное им в древлян. Князь был еще ребенком, и копье, брошенное им с седла, попало в ноги собственному коню. Тогда командовавший войском Ольги полководец-варяг Свенельд сказал воинам: «Князь уже начал, ударим вслед за князем».

Присутствие мальчика-князя, еще не умеющего владеть оружием, на поле боя выглядит странным. Ведь его случайная гибель в сражении почти автоматически лишала Ольгу (которой принадлежало лишь регентство, а не трон) всяких прав на власть. Это сражение, место которого неизвестно, оказалось выигранным, но узнать заранее, что победит войско Ольги, было, конечно, нельзя.

Это означает, что присутствие Святослава было настолько важным, что заставляло даже идти на риск. Очевидно, у Святослава в тот момент было нечто чрезвычайно важное, чем не обладали ни Ольга, ни ее полководцы — варяги Свенельд и Асмус. Но летопись этой причины не расшифровывает.

Ни княжеский титул (открыто оспариваемый восстанием), ни боевой опыт или личный политический авторитет (младенчество Святослава исключает и то и другое) такой причиной быть не могли. Единственным политическим козырем, связанным неразрывно с личностью Святослава, было его славянское имя. Оно — и оно одно — могло сыграть роль боевого знамени Ольги, наглядно показать, что династия готова сдержать свое обещание вести славянскую политику и выбить из рук древлян козырную карту защиты славянского дела против варягов.

Обращение к ономастике бросает яркий дополнительный свет и на личность будущего шурина Добрыни. Если младенцу давали имя столь чрезвычайной важности, что оно было равнозначно манифесту с трона, значит, он и в колыбели действительно был наследным принцем. Давать такое имя, когда престоле, наследником был другой, старший сын Игоря, было явно бессмысленно: никакого резонанса имя одного из принцев крови иметь не могло, его имело лишь имя наследника престола.

Стало быть, других сыновей у Игоря почему-то в тот момент не было, хотя ему шел седьмой десяток, да и на престоле он сидел около 30 лет. Но могла ли держава жить 30 лет без наследного принца? Очевидно нет. То есть у Игоря были, видимо, ранее сыновья от других жен. Но куда же они делись? Этого мы никогда не узнаем.

Можно допустить, что у Игоря были до того одни дочери (хотя при многоженстве это за десятилетия малоправдоподобно). Но если бы даже так, одна из них должна была быть наследной принцессой. Правда, при общем международном правиле того времени, что в династии считаются сначала все мужские линии в порядке старшинства и лишь затем линии женские, позднее рождение Святослава было для Игоря крупным событием, упрочавшим его трон. Наконец-то наследник мужского пола!

Возвышение Ольги

Зато летописные сведения о раннем замужестве Ольги, а затем десятилетиях бесплодия вплоть до самого рождения Святослава были русской наукой энергично поставлены под вопрос еще в прошлом веке. Ольга достаточно явно была какой-то поздней женой Игоря. Зачем же она могла ему понадобиться?

Ради своей красоты и чар молодости? Это исключено - для этого у Игоря были, сколько можно понять, сотни наложниц сообразно его рангу государя. Для новых внешних династических уз, то есть династического или военного союза? Это мало вероятно, ибо за многие десятилетия (еще до занятия трона и в годы царствования) все главные союзы, диктуемые государственными интересами, давно должны были быть скреплены династическими браками. Ольга была какой-нибудь седьмой младшей женой Игоря, но лишенной серьезной собственной роли.

Так зачем же ему понадобился в это время новый брак? Видимо, затем, что жены стали стары, чтобы рожать, а ему нужен был, когда он нежданно остался без сыновей, сын от жены (а не от наложницы). А для этого нужна молодая жена. Следует думать, что Игорь берет в 30-е годы не одну Ольгу, а несколько жен сразу. Все земельные князья-варяги — его вассалы, отказать в дочерях (племянницах, внучках) они не могут. Кто-то из новых жен может ведь родить не желанного сына, а новую дочь, кто-то может вообще не родить, несколько молодых жен вернее. А дальше пусть решают боги — у кого из них первой родится сын, ту Игорь возвысит.

И первой рожает Игорю сына Ольга. Это делает ее матерью престолонаследника. И главной женой Игоря? Думаю, что нет. Из младших жен она сразу переводится в старшие. Но, полагаю, она становится второй старшей женой. Ибо первое место занято давным-давно по требованиям дипломатии и сдвинуть княгиню с этого места означает нанести оскорбление ее царствующему дому и, чего доброго, получить вместо союза с ним войну. А главной стабильной союзницей Варяжского дома была Печенегия. Полагаю поэтому, что главной по рангу женой Игоря была печенежская принцесса (вспомним главную по рангу жену Владимира — Малфреду Чешскую).

Итак, Ольга сразу из последних младших жен попадает в старшие, она окружена особым почетом. Мать престолонаследника! Но политического влияния из этого еще не следует. И тут с Ольгой происходит внезапная метаморфоза — из декоративной фигуры она превращается в политическую.

Выясняется, что Ольга великолепно разбирается политике, в династическом праве и считает, что дело княгини не только рожать сыновей. Она имеет неслыханную дерзость предложить для наследного принца славянское, а не варяжское имя! Более того, ей удается убедить Игоря, что это необходимо для спасения династии. Игорь пошел на это, как на хитрый маневр. Но Ольга-то думала о действительной смене политики. С этого момента определяется программа Ольги: Варяжский дом, но славянская политика. И с этого-то момента Ольга, очевидно, становится на шахматной доске внутренней политики Руси самостоятельной фигурой, вступив в конфликт с Игорем, приобретя на него влияние, но не имея возможности побудить его к смене политики на деле, а не на словах. Только когда ее избавят от Игоря две березы Мала, станет ясно, на что Ольга способна, что это за поразительная фигура. Но продуман Ольгой ее будущий общий курс (не скажу, детали, ибо всех событий предвидеть было невозможно) значительно раньше. И выходом ее на политическую арену было только рождение Святослава и ее ошеломившее Игоря требование славянского имени сыну.

Норманская и славянская политика

Именословие первых Рюриковичей показало, что все они были несомненными норманами. По крови? Рюрик и Олег — да. Последующие, может быть, и не вполне. Рюрик мог взять в жены славянку. И у Ольги в принципе могла быть мать-славянка. Но это роли вообще не играет. Решала не доля славянской крови, ибо в династическом праве идет счет не по национальной, а по княжеской крови. Гораздо важнее другое — имена говорят о четкой норманской политике династии до Ольги.

По династическому праву династии следовало бы вести национально-русскую политику, но она со всей очевидностью ее не ведет. Норманское имя сыну Рюрик дает уже на Руси. И все княжеские имена призваны были увековечить власть варягов над славянами и обращены были к норманской знати и гвардии, а не к славянским подданным. Это куда как красноречиво. Да и на имя Святослава Игорь согласился лишь ради того, чтобы и славяне поверили в незыблемость правления дома Рюрика и Олега, согласился в надежде их обмануть.

Итогом норманской политики хозяйничания варягов в чужой стране было то, что, когда взрыв русского Сопротивления (предвидимый Ольгой!) смел в Шатрище и Игоревке самого Игоря и его варяжскую гвардию и поставил Варяжский дом на край катастрофы, в этой династии только Ольга и мальчик Святослав оказались обладателями альтернативной политики. Наверняка остались и другие вдовы Игоря, вероятно, были и принцессы, дочери этих жен, возможно, были в династии и какие-то родичи мужского пола, претендовавшие на регентство. Но все они до единого представляли варяжскую политику, а она обанкротилась под Шатрищем, продолжать ее было нельзя, выиграть с ней разгоревшуюся гражданскую войну было невозможно.

Летопись рисует картину автоматического получения власти Ольгою после смерти Игоря (если даже не ее регентства во время его Коростеньского похода). На самом деле все обстояло иначе, и в начавшейся в Киеве панике разгорелась борьба за трон. Но когда полянское боярство и оставшаяся в Киеве варяжская знать решили не присягать Малу как новому государю Руси, им надо было немедленно выбрать контргосударя со своей стороны. И в тот момент катастрофы даже им для сохранения своих привилегий потребовался правитель, готовый на кардинальные реформы, готовый сменить курс и обещать вместо варяжского железного кулака славянскую политику.

И здесь — еще до сражения 946 года, еще в 945-м— сработало имя Святослава. Изо всей династии славянское имя был только у него. И новым государем был немедленно провозглашен пятилетний Святослав. И это почти автоматически означало регентство Ольги, то есть вручение ей полноты власти.

Вот как Ольга завоевывает власть, играя на своем козыре, ставя свои условия и публично клянясь на всю страну, что славянское имя Святослава было с ее стороны не обманом, а обещанием славянской политики и что в ее лице династия готова сдержать это обещание народу. Многим в варяжском лагере это, видимо, не нравится, но выбора нет. Это теперь единственный шанс спасения династии и ее верных слуг тоже. Вот как Ольга завоевывает власть, когда в 945 году обанкротилась варяжская политика.

Но откуда же эта варяжская политика, которой до того династия придерживалась, могла взяться, если по династическому праву династия считалась славянской? Очень просто: политика родилась из самой варяжской узурпации!

Положение Варяжского дома было двойственным: в теории династического права Рюрик, Олег и Игорь были славянскими государями, но на практике они ими не были. Они были деспотами, полагавшимися на мечи своей норманской гвардии и знати и презиравшими русское быдло, а нередко и русских богов (заключив союз с одним Перуном, продавшим державу Варяжскому дому, за что при Добрыне и Владимире он поплатился). Они ощущали себя норманами и вели соответствующую политику, считая Русь своим боевым трофеем.

В династическом праве все они, видимо, разбирались прескверно. И чтобы его понять, потребовался гений Ольги.

Варяжская теория

На тезисе о «призвании варяжских князей» была построена в науке так называемая норманская теория. Не следует заблуждаться, это была когда-то научная теория, ее разделяли и крупные ученые (например, Карамзин и Соловьев). Она существует уже несколько веков.

Научная полемика против норманской теории началась еще в XVIII веке. Тем не менее ее научная несостоятельность выяснялась постепенно из-за большой сложности вопросов, отдаленности исследуемой эпохи, но также из-за путаницы в источниках. В настоящее время в СССР норманская теория почти полностью дискредитирована, но за рубежом продолжает считаться научной теорией и пользоваться популярностью.

Здесь не место излагать историю трехвековой полемики между норманистами и антинорманистами, разбирать огромный комплекс аргументации обеих сторон. Отмечу лишь следующее.

Во-первых, суть норманской теории вовсе не в том, что Рюрик был варягом, а исключительно в том, что Варяжская династия будто бы создала Русскую державу. Во-вторых, еще на протяжении XIX века норманская теория не раз подвергалась в русской науке критике, гораздо более резкой, чем это известно в широких читательских кругах: под вопрос неоднократно ставились не частные вопросы, а вся версия IX века (и не только его) в целом.

Иной раз можно прочесть, что норманская теория — плод злонамеренных происков ученых-немцев XVIII века. К сожалению, это не так. Первоисточник научного норманизма и построенных на нем политико-пропагандистских вымыслов кроется в самой русской летописи. Их первоисточник — летописная варяжская теория!

То, что говорится в летописи о различных мнимых благодеяниях варягов, не случайная обмолвка. И ьс святая истина, простодушно зафиксированная летописцами. Это стройная, продуманная система подтасовки информации. Это — теория права Варяжского дома на русский трон!

Как мы уже могли убедиться, русская история в династических целях подверглась в летописи сознательной и последовательной фальсификации в проваряжском духе. А в «анти» — каком? В антидревлянском? Безусловно. В антинародном? И это определение (как и еще немало других) будет в большой мере верным. Но доминантой фальсификации было, увы, то, что летописная версия — антирусская!

Именно русская летопись и выставляла русский народ неспособным к созданию государственности, созданной будто бы варягами. И не будет преувеличением сказать, что варяжская теория летописи принесла русскому народу многие бедствия.

Разумеется, это не означает, будто летопись лишена ценности как исторический источник. Напротив, она ценный источник, истинный кладезь информации! Надо уметь отделять верные сведения от версий, от династических мифов — это просто разные вещи. И еще надо помнить, что в вопросе права на престол версия в любой монархической хронике мира нейтральной не бывает.

Подобно Коростеню, Овруч и Олевск существуют и поныне. Овруч лежит севернее Коростеня, Олевск — северо-западнее. Никаких зданий или руин X века там не сохранилось (да и не могло сохраниться на открытом воздухе, ибо здания те были деревянными). Овруч, по летописным данным, был столицей Олега Древлянского. Это вполне гармонирует не с мнимым сожжением Коростеня (которым Олег Древлянский как ни в чем не бывало владеет как городом), а с его действительным развенчанием в 946 году. В науке эти три города иногда именуются из-за их расположения «треугольником древлянских городов».

Три города X века, известные нам поименно в одной земле, — это много или мало? Для той эпохи — определенно много. Ибо летописи называют до конца X века поименно только 22 русских города (хотя на деле их было гораздо больше), а число земель в державе составляло тогда около дюжины.

Малин

Живым подтверждением тому, что древлянских городов X века было больше, чем названные три, служит четвертый, известный нам поименно. Это Малин. Имя его не называет ни летопись, ни былина, но он также существует и поныне. Этот маленький городок на левом, западном берегу реки Ирши расположен юго-восточнее Коростеня, по дороге на Киев. Лежит Малин в 50 километрах от Коростеня и в 100 километрах от Киева, то есть вдвое ближе к Коростеню, чем к Киеву.

Никаких древних зданий и укреплений в городе не сохранилось, да и рельеф местности здесь не такой «говорящий», как в Коростене или Любече. Есть лишь городище, исследуемое археологами. Зато большую информацию дает нам, во-первых, географическое положение Малина и, во-вторых, само его название.

В Малине по сей день живо предание, что город заложен Малом Древлянским, что неудивительно, ибо имена эти явно взаимосвязаны, а лежит город несомненно на территории Древлянской земли. Он явно служил когда-то форпостом на дальних подступах к Коростеню, дополняя систему Олевска и Овруча (в летописи Овруч именуется «Вручий») с третьей стороны. А основа «мал» в имени города говорит о том, что он не мог быть основан позже княжения Мала.

И в предысторию восстания 945 года Малин вписывается отлично. Крепость заложена на прямом пути на Киев, однако так, что от нее до Киева вдвое дальше, чем до Коростеня. Серьезный шаг к укреплению обороны Коростеня? Безусловно. Но не прямой вызов Игорю, способный повлечь за собой немедленное вторжение. Вот если бы Малин был заложен в 100 километрах от Коростеня и в 50 километрах от Киева, тогда это выглядело бы как вызов и подало бы Игорю повод к вторжению. Будь крепость даже ровно на полдороге, и то Игорь мог бы придраться и нанести удар. Но при такой системе расстояний, какая есть на самом деле, декорум отношений вассала к сюзерену полностью соблюден.

Был ли Мал, готовя восстание, заинтересован в укреплении дальних подступов к Коростеню? Несомненно. Но был ли он заинтересован в том, чтобы давать Игорю преждевременно повод к вторжению в Древлян скую землю? Столь же несомненно, нет. Этой логике местоположение Малина отвечает полностью. А то, что крепость была основана на берегах Ирши, означает, что Малин призван был служить опорой обороны одного из водных рубежей, лежавших между Коростенем и Киевом.

Обычай монарха давать заложенному им важному городу свое им/я известен с древности у многих народов. Широко известен этот обычай и на Руси. Сообразно такому правилу значение имени Малина принималось, как «крепость, заложенная Малом» (подобной ошибки не избежал и я). Однако это не так.

Почему не Малов?

Хотя то, что Малин носит имя Мала, казалось очевидным, этому противоречит форма имени города. Я имею в виду применение форманта «ин», а не «ов». Формант «ин» в русском языке продуктивен, когда в основе лежит либо женское имя, либо мужское имя, оканчивающееся на «а» или «я» и склоняющееся, как женское.

Так, от мужских имен Илья, Никита, Добрыня произведены фамилии Ильин, Никитин, Добрынин (а не Ильёв, Никитов, Добрынев). Напротив, от мужских имен, оканчивающихся на согласную, например Иван, Петр, Степан, произведены фамилии Иванов, Петров, Степанов, а вовсе не Иванин, Петрин, Степанин.

Сообразно этому простому правилу русской ономастики город, названный по имени князя Мала, должен был бы называться Малов. Однако же он называется Малин.

Так по кому же он тогда назван? Разгадка здесь очевидно, в том, что он, хотя, похоже, и заложен Малом, но назван в честь княгини или княжны Малы. Но ведь мы такой княгини или княжны не знаем. Кто же она? Я пришел к неожиданному выводу, что мы ее хорошо знаем. Это — Малуша! Малин назван в честь нее!

Малуша? Нет, Мала!

Вспомним, что Прозоровский датировал ее вероятное рождение между 940 и 944 годами. Это как раз канун восстания 945 года. И рождение дочери князя — превосходный и вполне благовидный повод для закладки города в ее честь (разумеется, в месте, важном для Мала стратегически и подходящем для него политически).

Но тогда почему город называется не Малушин? А, видимо, потому, что хотя имя сестры Добрыни привычно нам как «Малуша» (так именуют ее вслед за летописью все историки и писатели), но при рождении она получила имя «Мала», и оно было ее настоящим именем.

Почему же тогда летопись именует ее Малушей? Потому что это ложится в ее версию, где информация тщательно взвешена. Потому что летопись говорит только о Малуше-ключнице, то есть рабыне, старательно обходя молчанием периоды, когда она была свободной женщиной. А в годы рабства ее, вероятно, действительно звали Малушей, точнее, переименовали из Малы в Малушу (точная параллель превращению Мала в Малко). Получив же свободу, она, очевидно, снова стала Малой. Впрочем, чтобы не сбивать читателя с толку, я привычное имя «Малуша» оставлю в моем рассказе и в дальнейшем. К тому же на сегодняшний слух оно красивее и звучит ласково.

Но вряд ли форма «Малуша» была ласкательной в X веке, раз она означала рабство. И жену Святослава и великую княгиню всея Руси официально величали Малой Древлянской. Кстати, похоже, это одна из причин того, что город Малин тщательно замалчивается в летописях, хотя имя князя Мала там не замалчивается. То есть само упоминание города, названного в честь Малуши, выдавало древлянский брак Святослава, который позднейшие князья всеми силами старались вычеркнуть из истории.

В этой связи возникает еще вопрос: а не мог ли Малин заложить уже Святослав — в честь жены? Нет, местоположение города исключает такой вариант. От кого Святославу нужно было бы защищать подступы к Коростеню со стороны Киева? От самого себя? Ведь он был одновременно и государем всей державы с резиденцией в Киеве, и князем Древлянским (в результате брака с Малушей). Да и сам Коростень был уже развенчан.

Вот какую обильную информацию дал нам маленький городок на Ирше.

Граница на Ирпене

Как видим на примере уже четырех древлянских городов X века, сведения исторической географии о них чрезвычайно содержательны. Следует сказать, что историческая география — вообще один из ценнейших источников, освещающих действительное положение вещей в далекие эпохи.

Еще показательней, чем данные о четырех ее городах, общее географическое положение Древлянской земли. Из края в край она протянулась на несколько сот километров. Земли подобных размеров на Западе нередко именовались королевствами.

Очень существенно, где и с кем Древлянская земля граничила. На севере она соприкасалась в бассейне Припяти с Дреговичской землей (семантика названия последней — «Болотный край»), на западе — с Волынской (тогда в состав Русской державы не входившей, присоединенной только Владимиром). До сих пор не установлено, как пролегала здесь граница.

Но в данной связи небезынтересно, что лежало за Волынской землей. В более поздние времена — Польша, но в X веке — Чехия. Та самая Чехия, о которой я уже имел случай говорить, когда рассказывал о важности древлянско-чешских, а затем и русско-чешских династических браков и связей именно в X веке.

Северная и западная границы Древлянской земли не стали пока предметом исследования, зато ученые исследовали восточную ее границу. Как уже говорилось, на востоке Древлянская земля соседствовала с Полянской (чья земельная столица Киев была также столицей всей державы), отчего именно эта граница представляет особый интерес, ведь военные действия 945—946 годов связаны именно с ней. Где же проходила древлянско-полянская граница? Не под Малином ли?

Ведь логично подумать, что Малин как важный юго-восточный форпост Коростеня был пограничным городом, а граница Древлянской земли проходила по Ирше или вблизи от нее. В свете летописной версии, превозносящей киевских князей и умаляющей коростеньских, следует ожидать, что домен киевских государей, Полянская земля, подступал близко к древлянской столице и что земельная граница при любой ее конкретной трассе будет проходить гораздо ближе к Коростеню, чем к Киеву, быть крайне выгодной для Полянской земли и невыгодной для Древлянской. Граница где-то под Малином кажется поэтому вполне логичной — вдвое дальше от стольного Киева, чем от вассального Коростеня.

Но нет, Малин лежал в глубине Древлянской земли. И если мои читатели не знают этого заранее, они вряд ли догадаются, где древлянско-полянская граница проходила на самом деле. Как это ни покажется странным и даже невероятным... под самым Киевом! По Ирпеню — первому водному рубежу западней Киева.

Я смотрю на Ирпень с крутого правого берега, из села Белогородки. Это восточный берег (Ирпень течет на север). Сейчас Ирпень — узенькая речушка. Но в X веке он был могучей рекой, в километр шириной, не меньше. Это установили киевские археологи, но это видно и сейчас по далеким холмам его поймы на том берегу. Да, то был внушительный пограничный водный рубеж, охранявший владения Даждьбога и его «внуков», князей. Древлянских. С горсточкой воинов форсировать такую преграду невозможно — только с крупной армией.

На том, западном, берегу Ирпеня сейчас видны поля, перелески, села, а во времена Мала и Добрыни — сплошной стеной стояли древлянские леса.

Итак, древлянско-полянская граница (она же граница между доменами Даждьбога и его сюзерена Перуна) проходила по Ирпеню. Отнюдь не в 100 километрах от Киева. Тогда, быть может, километрах в 60 или 50? Тоже нет. Всего в 20 километрах от Киева. Но в 130 от Коростеня.

Граница на Ирпене означает, что в случае военного конфликта между двумя землями под ударом был постоянно отнюдь не Коростень, а, напротив, Киев! Древлянская земля буквально нависала над ним. Историческая география говорит о незаурядном могуществе Древлянской земли внутри державы. И она позволяет наглядней представить обстановку в Киеве, когда туда дошли вести о разгроме и казни Игоря. Послы Мала плыли в Киев водой. Но в это же время войска, сбереженные им в 944 году, а теперь победоносные, после Шатрища снова выходили к Ирпеню...

И это еще не все. Немного севернее Вышгорода, где Ирпень впадает в Днепр, весь правый, западный, берег Днепра между устьями Ирпеня и Припяти был древлянским. «Земля дуралеев» на деле контролировала главную водную магистраль Русской державы возле самой ее столицы. И имела свободную связь по Днепру с землями Севера.

Но и это еще не все. В более ранние времена (по сравнению с X веком) Древлянская земля владела, вероятно, и крупным плацдармом в... Левобережье Днепра! По мнению Шахматова и Рыбакова, Любеч и Чернигов были первоначально древлянскими городами, еще в VI—VII веках (затем они стали Полянскими). Действительно, оба города лежат в лесной полосе. Вытеснить древлян за Днепр Полянской земле удалось лишь в результате упорной многовековой борьбы, но оттеснить от Днепра оказалось вообще не под силу.

Белгород

Итак, список древлянских городов вырос до шести известных поименно. Впрочем, оставим Чернигов и Любеч в стороне, потому что ко временам Добрыни они давным-давно были уже Полянскими. Но и без них — разве ж это мало! — четыре древлянских города X века, известных по имени?

Но на цифре четыре рано ставить точку. Мы знаем и пятый древлянский город X века — Белгород, земельную столицу Святослава Древлянского, сына Владимира и Малфреды Чешской, о которой уже бегло шла речь выше.

Правда, летопись скрывает этот ранг Белгорода, ради чего в статье 988 года, где речь идет о раздаче Владимиром княжений сыновьям, упоминает земельные столицы, куда посажены все сыновья, кроме Святослава. О нем же уклончиво сказано, что он посажен отцом в Древлянской земле. Но Рыбакову удалось разгадать, что Святослав Древлянский княжил именно в Белгороде.

Но ведь это же так далеко от Коростеня! Сегодня имя «Белгород» немедленно вызывает в памяти знаменитую битву на Курской дуге, где довелось сражаться и мне. Она гремит в XX веке, боевая слава Белгорода. Но и в X веке слава летописного Белгорода гремела на всю Русь. Он был крупнейшей из богатырских застав Владимира Красно Солнышко, знаменитой крепостью, выдержавшей не одну осаду печенежских полчищ. Они накатывались с юга, из причерноморских степей, раз за разом. И всякий раз оказывалось, что Белгород выстоял. И это позволяло русским полкам переходить в контрнаступление на более дальних рубежах.

Но летописный Белгород и сегодняшний Белгород, областной центр РСФСР, — два разных города. Нынешний город в X веке вообще не существовал. А летописный Белгород, чью боевую славу унаследовал спустя тысячелетие Белгород современный — где он находился? Западней Киева.

Правда, на современной карте возле Киева нигде не найдешь города по имени Белгород. И тем не менее я сейчас стою в нем и смотрю на Ирпень с валов древнего Белгорода. Я не случайно оказался в селе Белогородке. Подобно Любечу, древний Белгород стал за века селом. Здания древлянского города X века давно рухнули. Но валы Белгорода стоят и сегодня! С самого X века!

Валы древлянского Белгорода

Галина Георгиевна Мезенцева, начальник Белгородской археологической экспедиции Киевского университета, ведет меня по валам древнего Белгорода. Валы огромные, метров в 60 и более высотой, такие широкие, что по верху их шла когда-то дорога. Самый мощный и крутой вал детинца (то есть кремля) — с южной стороны. Скос здесь очень крут. С валов открывается величественная панорама — вон та древняя дорога на запад уводила когда-то в Чехию, а вон оттуда, с юга, приходили печенеги. А под стенами детинца течет, как и встарь, Ирпень.

Валами опоясаны, однако, не только детинец Белгорода, но и посад. Внутри посадских валов найдены деревянные срубы, туго набитые сырцом, Они не давали валу оплывать, не давали и врагам пробить в нем брешь. Так основательно выстроены даже посадские валы, а ведь валы детинца куда могущественней. Когда осматриваешь древний город, безо всяких разрезов видно, что здесь выстроена грандиозная система укреплений, с эскарпами, рвами, террасами, местами в две-три линии обороны. А на валах еще стояли деревянные стены, «заборолы», высотой метра в четыре. Колоссальный по масштабам X века город, площадью более 110 гектаров, был обнесен валами — все они стоят и сегодня почти целехоньки!

Размеры Белгорода были тогда из ряда вон выходящими. Что там Любеч или Малин!.. Важнейшая крепость-порт Воинь, заложенная Владимиром в устье Сулы, не занимала и 30 гектаров.

Мы ходим по Белогородке. Мезенцева показывает мне место, где найдены руины монументального собора XII века (упадок Белгорода начался лишь в XIII веке, после того как его разрушил татарский хан Батый, сжегший и сам Киев). А вон колодцы, найденные археологами. Они глубокие: крепость имела на случай осад надежное водоснабжение. Вероятно, это те самые колодцы, которые породили красочную легенду о «белгородском киселе», известную по летописи.

Однажды печенеги явились к стенам Белгорода, когда Владимир ушел за свежим войском в Новгород. Осада была долгой и тяжелой, запасы продовольствия подходили к концу. И тогда горожане по совету одного из старейшин прибегли к хитрости. Замесив из остатков муки кисель, они вылили его в колодцы и, пригласив печенежского парламентера, предложили ему самолично убедиться в том, что земля их сама кормит. А потому, сколько ни осаждай Белгород, взять его измором — дело безнадежное. Печенежин зачерпнул ведро из одного колодца, зачерпнул из другого — о чудо!

И, пораженные чудом, печенеги сняли осаду.

Это предание о военной хитрости и смекалке русского горожанина. Так ли все было на самом деле, в общем-то неизвестно, но колодцы, как видим, в Белгороде найдены. И обычно печенегов заставляли отступить от стен Белгорода (причем не раз и без всякого чуда) просто мощь русского оружия, мужество русских богатырей. Во времена Владимира Красно Солнышко имя Белгорода неоднократно встречается на страницах летописи.

По узкой, глубокой лощине (где когда-то были потайные ворота крепости) спускаемся вниз к Ирпеню. У дороги, уже внизу, бьет чистый ключ. Прикидываю — да, он на одной линии с теми колодцами. Его-то исток и перехватывали в древности глубоко под землей знаменитые белгородские колодцы.

Необычайная крепость

Пятый древлянский город с именем преподнес нам сюрприз, притом сюрприз необычайного размаха. Что это, собственно, означает — такая грандиозная система укреплений, уцелевшая с X века?

Во-первых, это единственная древлянская крепость X века, сохранившаяся до наших дней почти полностью, с валами. Во-вторых, это единственная русская крепость X века подобной сохранности. То есть крепостей той эпохи такой сохранности нет больше ни одной на всей территории Киевской Руси, от крайнего ее севера и до дальнего юга. В-третьих, это самая крупная из сохранившихся русских крепостей той эпохи. Показательно, что размеры так называемого «города Владимира» в Киеве, то есть построенной Владимиром I киевской крепости, составляли (даже вместе с крепостями его предшественников) максимум 11 гектаров. А ведь то был стольный Киев. Тем не менее укрепления Белгорода занимают, как уже сказано, свыше 110 гектаров.

Словом, в селе Белогородке (в отличие от Любеча Белгород, став селом, не сохранил в неизменности своего имени) перед нами уцелевшее, пусть и пострадавшее от времени подлинное чудо русской фортификации X века. Скос его валов был слишком крут для печенежской конницы, тщетно не раз его штурмовавшей. И валы Белгорода были столь прочны, что выдержали все печенежские осады. В сущности, это чудо давно следует сделать заповедником — и восстанавливать Белгород в первозданном виде как объект туризма всесоюзного и мирового класса.

Но если в Древлянской земле возникло в X веке подобное чудо, то каково же было назначение крепости? Пограничная крепость на земельной границе (то есть передовой страж от Киева)? Но ведь несравненно меньший Малин намеренно закладывался Малом в почтительном отдалении от Киева. Или это крепость против печенегов? Но ведь их владения лежали от Древлянской земли далеко на юге. И почему самая восточная крепость Древлянской земли выстроена возле самого Киева именно против печенегов? Загадки, загадки...

По данным археологии, крепость, несомненно, X века. Кто же ее построил? Мал? Кто-либо из его предков? Тогда почему Белгород не помешал Игорю дойти до Коростеня? Какова дата и каковы обстоятельства закладки Белгорода? Известны ли они? Что говорит об этом летопись и что историческая география?

Нет, Белгород построен не Малом и не его предками. А его потомками. Летопись говорит, что он заложен Владимиром, датирует закладку 991 годом. Еще она сообщает, что Владимир особенно любил Белгород (так и не объясняя, за что именно), что в его гарнизон он поставил и воинов северных земель, в том числе, конечно, новгородцев. От пяти знаменитых поясов крепостей против печенегов, богатырских застав Владимира, летопись в своем повествовании Белгород искусственно отрывает, поскольку об их закладке говорится в статье 988 года, а о закладке Белгорода — отдельно, в 991-м. Между тем Белгород все же определенно в эту систему укреплений входил, что видно из летописной информации об упорных попытках печенегов взять его. А размеры Белгорода делают его главной богатырской заставой Владимира Красно Солнышко.

Из летописной информации (не зная, что Владимир I был Владимиром Древлянским) можно, пожалуй, заключить, что Владимир выстроил Белгород как главную крепость против печенегов в глубоком тылу за пятью поясами крепостей, чтобы держать там свой главный резерв, откуда питались гарнизоны всех передовых крепостей, — за что и любил свое детище Белгород.

Третья древлянская столица

Но данные исторической географии резко меняют эту картину и вносят в нее ясность. Прежде всего бросается в глаза, что все пять поясов крепостей Владимира лежат в Полянской земле, но самая крупная его крепость, Белгород, почему-то в Древлянской. Далее, меняется сразу цель построения Белгорода. Он строится с самого начала не как пограничная крепость Древлянской земли на полянской границе (не строил же ее Владимир против себя самого) и даже не как крепость против печенегов. Белгород заложен сразу как новая земельная столица княжества Древлянского. Это отчасти объясняет его гигантские размеры и особую любовь Владимира. Но объясняет только отчасти.

Весьма показательна динамика движения древлянских земельных столиц в X веке. До 946 года стабильной и, видимо, исконной древлянской столицей является Коростень. После поражения Мала Коростень, как мы знаем, подобно Малу, был «развенчан», и второй древлянской столицей стал вместо него Овруч, лежавший почти на сотню километров дальше от Киева. Такое отодвигание древлянской столицы от Киева было предметной демонстрацией поражения древлян.

Вторая древлянская столица, Овруч, была отодвинута от Киева. Но всего через несколько десятилетий после этого события третья древлянская столица придвинута Владимиром в противоположную сторону, к Киеву. Она не возвращена снова в Коростень, придвинута даже не под Малин, а, что называется, к самым воротам Киева. И это было такой же предметной ответной демонстрацией полного реванша Древлянского дома, полной его победы в 980 году.

Но и это не все. В местоположении Белгорода есть еще одна особенность, совершенно ускользающая при чтении летописи и даже исторических трудов, где разбираются те или иные страницы русской истории, связанные с Белгородом, но которая разом бросается в глаза, когда осматриваешь Белогородку. Это топография Белгорода.

Дело в том, что Ирпень течет не под восточными валами Белгородского детинца (как можно было ожидать от крайнего восточного древлянского города), а под северо-западной стороной детинца. То есть Белгород выстроен не на левом, древлянском, берегу Ирпеня, как полагалось бы, а на правом. Не на западном, а на восточном.

Иными словами, новая, третья древлянская столица поставлена Владимиром на Полянском берегу Ирпеня. Точнее, экс-полянском — на территории, отрезанной от Полянской земли и переданной Древлянской.

Во времена Мала гигантской крепости на Ирпене еще не было. Мезенцева нашла здесь более раннюю крепость, она была много меньше одного лишь детинца, выстроенного здесь Владимиром. Она явно была пограничной полянской крепостью против древлян и стояла на правом, Полянском, берегу Ирпеня, что вполне естественно.

В результате победы Добрыни 980 года на месте той самой крепости, которая была Полянским форпостом против древлян, возникла исполинская твердыня Владимира. Это означает, что Древлянская земля шагнула при Владимире через Ирпень и между ней и Киевом не осталось ни единой водной преграды — и ни одной крепости. Ее новая столица была поставлена так близко от Киева, что превратилась фактически в его двойника. За день можно было несколько раз съездить верхом туда и обратно.

Твердыня древлянской Победы

О, Владимир недаром любил Белгород. Крепость, расположенная подобным образом, практически диктовала Полянскому Киеву волю Древлянской земли. Она и была выстроена как оплот власти Владимира Древлянского в Киеве. Фактически древлянский Белгород держал Владимира Древлянского на троне в Киеве.

Белгород играл бы роль надежного оплота власти Владимира в Киеве и в том случае, если бы размеры белгородского и киевского детинцев были равны и даже если бы укрепления Белгорода были несколько меньше киевских. Но в системе «двойной звезды» Киев-Белгород сильней оказался отнюдь не Киев. Самым показательным является сравнение не общей территории городов, а размеров их крепостей. В Киеве посад тогда не был укреплен, но в Белгороде был. То есть крепость Белгорода была при Владимире вдесятеро (!) сильнее киевской.

В какой-то мере Белгород был истинной столицей Владимира. Яростные и упорные попытки печенегов взять именно Белгород — свидетельство тому, что печенеги прекрасно понимали его стратегическое и политическое значение.

Необходимость в таком оплоте власти Владимира действительно была, ибо в Киеве кроме преданного Владимиру народа имелось и враждебное ему полянское боярство, поладившее когда-то с Варяжским домом и помогавшее (вместе со жречеством Перуна) варяжским князьям-волкам душить Русь. То самое полянское боярство, которое сорвало в 945 году ошеломляющий успех Мала, а назавтра после смерти Владимира оказалось опорой государя-предателя Святополка.

Могучая древлянская твердыня на восточном берегу Ирпеня гарантировала прочность трона Владимира Красно Солнышко в Киеве и незыблемость его прогрессивной, патриотической, пользовавшейся поддержкой народа политики. Валы древнего Белгорода возвышаются над Ирпенем как монумент, увековечивший блистательную победу Древлянского дома в 980 году, победу, преобразившую лицо всей Руси.

Почему ж это веское доказательство не использовал как добавочный аргумент Прозоровский? Ведь тогда он, может быть, понял бы истинный масштаб собственного открытия? Просто потому, что учесть значение валов Белгорода он вообще не мог, ибо Белогородка оставалась еще не обследованной археологами. Да если б ее и обследовали тогда археологи, Прозоровский вряд ли догадался бы, что эта крепость древлянская. Разгадано это было Рыбаковым лишь через столетие.

Но вернемся в X век. Валы Белгорода и его местоположение подтверждают, что сын Владимира, княживший в Белгороде, был явным соправителем отца и престолонаследником. То есть речь идет о закреплении при Владимире соправительства Полянской и Древлянской земель в державе, наглядным выражением которого была и сама «двойная звезда» Киев-Белгород. Действительно, две земельные столицы, придвинутые друг к другу почти вплотную, политически сливались воедино. А так как по реальному соотношению сил это была фактически «двойная звезда» Белгород-Киев, то в какой-то мере Белгород был, как уже сказано, истинной столицей Владимира, а юридически — не только земельной, но, очевидно, и младшей столицей Руси.

В этой связи вряд ли случайно и само имя Белгорода. Все укрепления его земляные (были и деревянные). И сколько ни ходи по Белогородке, ни залежей белого камня, ни меловых холмов здесь не увидишь. Откуда же название?

Дело в том, что «белый» имело в Древней Руси и символическое значение — «свободный». Еще много позже, «белые» и «черные» слободы различались своими правами. Точно так же имя Белоруссии, Белой Руси, означало, что ее земли, попав под литовскую корону, сумели добиться от князей Литовских политического полноправия, закрепить свои привилегии.

В свете сказанного можно полагать, что имя «Белгород» старая полянская крепость, расположенная на этом месте, не носила, что оно было дано Владимиром именно новой древлянской столице. Имя подчеркивало уже не земельное, а всенародное значение победы 980 года. В переводе на современный язык тогдашнее «Белгород» означает, видимо, «Свободоград». Имя должно было закрепить навеки память о героической борьбе Древлянского дома за свободу всего русского народа.

Строитель Белгорода — Добрыня!

Но если военное, стратегическое значение Белгорода таково, то можно ли доверять летописной дате его закладки? Ведь она приводится, как мы убедились, с явной целью скрыть, что древлянский Белгород входит в единую систему с пятью линиями Полянских крепостей и что он третья древлянская столица. Так, может, город заложен в 988 году? Нет, против этого есть веские аргументы.

Правдоподобна ли столь поздняя закладка Белгорода? Решительно нет. Как с политической, так и с военной точки зрения Белгород должен был быть основан немедленно после победы. То есть в 980 году (когда было учреждено Шестибожие) или по крайней мере в 981-м.

Политически наглядную демонстрацию реванша Древлянской земли — передвижку ее третьей столицы под самый Киев откладывать на столь долгий срок после победы, до ничем не примечательного 991 года (или даже до 988-го), нелепо. Где в этом политическая логика, столь характерная для русского X века?

Еще важней военный аспект: без Белгорода трон Владимира в Киеве шаток из-за опасности Полянского переворота, тогда как наличие Белгорода позволяет мгновенно подавить любой заговор или мятеж Полянского боярства в Киеве, бросив против него из Белгорода стоящую наготове надежную армию. По обоим мотивам закладка Белгорода немедленно после победы 980 года повелительно необходима. Более того, в глазах Владимира и Добрыни строительство Белгорода в тот момент, очевидно, представляется более срочным, чем укрепление Киева («города Владимира» в 980 году еще нет! И вряд ли он выстроен в самые первые годы княжения Владимира)

Военный аспект постройки Белгорода имеет и другие грани. Победа была завоевана в 980 году после долгой и трудной гражданской войны в первую голову новгородской армией Добрыни, прорвавшейся на Киев. Эта армия так и осталась на Юге, гарантом победы (ее уход был бы для трона Владимира роковым). Для размещения такой крупной армии на постоянные квартиры требовалась сильная крепость, и ее надо было срочно строить либо в Киеве, либо вблизи него. Ясно, что возведение чисто Древлянской крепости для размещения в ней армии Севера Руси Добрыня и Владимир должны были предпочесть как первоочередное. (В дальнейшем воины Севера окажутся и в гарнизонах прочих богатырских застав Владимира.)

Но Белгород как главная база размещения армии Севера играл и еще одну политическую роль, диктуя Полянскому Киеву не только волю соседней Древлянской земли, но и волю далекого княжества Новгородского! (Вспомним в этой связи установление в 980 году новгородско-древлянской гегемонии в державе и роль в ней в тот момент Хорса Новгородского.)

Одним словом, летопись просто лукавит, скрывая истинную дату закладки Белгорода, точно так же, как и его политическое значение и наличие Древлянской династии. Белгород определенно заложен назавтра после победы 980 года, образуя один комплекс с учреждением Шестибожия и превращением княжества Новгородского в домен Добрыни.

Но если Белгород заложен назавтра после победы Добрыни. Если Белгород демонстрирует победу династии, главой которой в тот момент является Добрыня. Если Белгород — главный оплот гегемонии Новгорода, а властитель и обладатель Новгорода отныне Добрыня. Если Белгород держит на престоле державы Владимира, возведенного на трон тем же Добрыней. И если истинный верховный правитель державы в это время — Добрыня (летопись, хотя и старается умалить его роль, вынуждена признать, что Владимир, и став государем, слушается Добрыню даже в 985 году)...

То при всех этих «если», кто же тогда истинный строитель Белгорода, этого ключевого камня, закрепляющего свод всего политического здания, возведенного Добрыней, главным архитектором победы Древлянского дома? Неужто все здание возводил Добрыня, а замок свода поставил один Владимир?

Да, летопись приписывает закладку Белгорода одному Владимиру. Но чего только не скрывает летопись! От фактов поистине гомерического масштаба (скрыта целая династия!) и до мелочей. Долго ли в придачу замолчать и имя истинного строителя Белгорода?

Нет, конечно, имя Владимира при закладке Белгорода забыто не было. Раз Владимир на троне, то все решения оглашались, разумеется, от его имени. Но сам-то Владимир прекрасно знал, кому обязан решительно всем, и был с Добрыней заодно, они делали одно общее древлянское дело. И вплоть до 985 года (это по летописи, а на самом деле наверняка и еще много позже) каждое решение, обнародованное от имени Владимира, оставалось, как и в 970 году, решением Добрыни. Так что есть все основания считать, что истинный строитель Белгорода — Добрыня.

Киевские парадоксы

Чем больше мы знакомимся с Древлянской землей, тем красочней становится ее облик и тем более вырастает она в глазах читателей. И кажется, после Белгорода нас удивить уже невозможно. Однако нас ждет новый сюрприз исторической географии — на сей раз не X века, а времени значительно более раннего. Но и он имеет, видимо, самое прямое отношение к борьбе и победе Добрыни. Новый сюрприз связан... с Киевом.

Зачем же нам, спросит читатель, Полянский Киев? Но ведь он был так нужен Малу, Добрыне и Владимиру. Поэтому бросим беглый взгляд на Киев, точнее, на Киевские горы, на которых он расположен.

Процитирую несколько таких комментариев ученых. Начну с мнения Середонина, создателя первого русского курса исторической географии: «Странно то, что хазары нашли полян, живущими на горах (киевских), в лесах... Таким образом, поляне жили в лесу на высоком берегу Днепра... Откуда же у них название полян и могли ли они называться тогда полянами? Конечно, нет» (курсив в этой цитате везде не мой, а самого Середонина. — А. Ч.).

Еще один историк, Грушевский, пытаясь объяснить двойной парадокс, предложил следующее решение: «Поляне назывались так потому, что сидели в «поле», то есть безлесной равнине; но окрестности Киева... трудно назвать «полем»... Действительно, окрестности Киева к северу от Стугны еще и в настоящее время богаты лесом, а в старину были чисто лесным краем. Простейшим объяснением этого противоречия будет, по-видимому, то, что прежде, перед натиском степных орд... главные обиталища полян находились к югу от Стугны, в бассейне Роси, где было больше равнины, «чистого поля».

Отмечая убедительность гипотезы, что имя полян не связано с районом Киева, Рыбаков пишет: «М. С. Грушевский полагал, что поляне лишь впоследствии, в результате натиска кочевников, продвинулись из своих южных полей в северные киевские леса». Действительно, гипотеза убедительна, ибо и прочую территорию Полянской земли занимает отнюдь не степь, а лесостепь — и стало быть, они первоначально жили южнее.

Как легко заметить даже из этих нескольких цитат, вопрос о Киевских горах есть лишь часть более широкого вопроса об ареале Полянской земли вообще и о эволюции в истории. В этой связи хочу также бегло заметить, что мне представляется убедительной и точка зрения, согласно которой второе имя полян — «русь» (также засвидетельствованное в летописи) связано с именем реки Рось, правобережного притока Днепра, протекающей южнее Стугны.

Как видим, летопись, несмотря на ее явную про-полянскую тенденцию, лукавит, сообщая различные сведения вовсе не об одних древлянах, но и о самих полянах. И «Полянский вопрос» оказался поэтому для науки не менее запутанным, чем древлянский.

Но мы не будем доискиваться, где лежали первоначальные Полянские столицы, когда именно и как поляне передвинулись к северу, каковы прочие границы Полянской земли. Для нас гораздо важнее другой вопрос: если Киевские горы не «поле», а лесной край (что бесспорно) и являются сравнительно поздним приобретением Полянской земли, то чьей территорией они были первоначально?

Древлянский Киев

Ясный ответ на этот вопрос был найден еще в 1879 году Забелиным. Он писал: «Пограничным расположением Киева объясняется даже и особая вражда к нему ближайших его соседей, древлян... Вражда необходимо возникала от тесноты, от захвата мест и угодьев». И продолжал это рассуждение так: «Вольный город раскидывал свое поселение в их (древлян. — А. Ч.) земле или очень близко от их рубежа... Быть может, вся местность Киева в древности принадлежала Древлянской области... это заставляет предполагать, что Киев... народился... в земле Древлянской».

Вывод кажется парадоксальным, но он в точности соответствует физической географии: Киевские горы и район между Киевом и устьем Ирпеня действительно не поле, а органичная часть лесного края, т. е. Древлянской земли. И тот же Забелин указал, что природная граница лесного края лежит вовсе не на Ирпене, а на Днепре и Стугне.

Академик Рыбаков решал вопрос слегка иначе: «Киев стоял на самой границе двух ландшафтных зон: на юг шла черноземная лесостепь с островами дубрав, а на север и северо-запад простиралась значительная область песчаных почв, покрытых сосновым лесом. Это была земля летописных древлян, названных так «зане седоша в лесах». И на своей карте для времени до VII века провел древлянско-полянскую границу не по Ирпеню, а прямо по Киеву, относя все междуречье Ирпеня и Днепра северней города к Древлянской земле.

Итак, природа и имена племен показывают, что Киев был основан вовсе не на полянской, а на исконной древлянской территории. Кем же и как?

Рыбаков на той же карте сам Киев поместил все же Полянской земле — то есть видел в нем первоначально пограничную крепость против древлян (видимо, основанную на отбитом у древлян клочке лесистых гор).

Но Забелин представлял себе дело несколько сложнее, недаром в вышеприведенной цитате он называл Киев вольным городом. Он писал: «Имя Полян в коренном смысле обозначает земледельцев-степняков, которые с течением времени, как видно, забирались по течению Днепра все выше и выше и прежде всего захватывали, конечно, вольные берега. Точно так же и промышленность севера, спускаясь все ниже по Днепру, могла указать выгоднейшее место для поселения города, хотя и на Древлянской земле, но в области владычества Полян, то есть на самом течении Днепра. Все это заставляет предполагать, что Киев с самого начала не был городом какого-либо одного племени, а, напротив, народился в чужой земле Древлянской, из сборища всяких племен, из прилива вольных промышленников и торговцев от всех окрестных городов и земель».

То есть, по Забелину, Киев основан в Древлянской земле. Это первоначально автономный поселок пришельцев, которому Древлянская земля разрешила возникнуть на своем пустом берегу. Территория Киева и верховная власть над ним, безусловно, принадлежат Древлянской земле, пришельцы знают, что построились в чужой земле. Живут же в Киеве не древляне, а разноплеменная вольница, которой верховодят поляне-выходцы, поскольку могут опереться на поддержку своего соседнего княжества, чего выходцы, скажем, из Смоленской или Полоцкой земли за дальностью не могут.

Естественно, такая ситуация чревата конфликтом. Любой повод мог привести к тому, что в один прекрасный день вольный город мог отказать Древлянской земле в повиновении (или, скажем, в уплате традиционной дани). В ходе конфликта естественно было обращение к помощи и покровительству Полянской земли и формальное присоединение к ней.

«Модель», предложенная Забелиным, не лишена логичности. Но в ней одно крайне уязвимое звено: он изображает днепровские берега Древлянской земли «вольными», то есть незаселенными или незащищаемыми. Они потому и стали легкой добычей пришельцев, что Древлянская земля ими, в общем, мало дорожит. Иначе построение города и даже поселка сборной вольницей в чужой земле вообще невозможно.

Но именно с этой предпосылкой закладки Киева согласиться нельзя. Пустого берега здесь быть не могло. Ибо Киевские горы были природным бастионом совершенно исключительного значения.

Вот что пишет об этом Толочко: «Причины возвышения Киева среди других пунктов Среднего Поднепровья кроются в исключительно выгодных микрогеографических условиях киевской территории... Находясь в средней части днепровского водного пути, киевская территория как бы на ключ запирала широкоразветвленную систему речных дорог верхней части днепровского бассейна. На протяжении сотен километров с севера на юг оба днепровских берега низменны, и только в районе Киева правый берег резко возвышается. Эта возвышенность представляет собой северовосточную окраину всего правобережного плато, которому, от устья Ирпеня на севере и до устья Стугны на юге, только в трех местах подходит Днепр. Из трех господствующих выступов (вышгородский, киевский, трипольский) только киевский занимает командное положение. Он лежит неподалеку от впадения в Днепр последнего крупного притока, Десны, но не выше этого места, как вышгородский, и не на таком отдалении, как трипольский».

Это уже достаточно красноречиво. Но еще не все. Толочко продолжает: «Не имеет равных киевская территория во всем Приднепровье и в топографическом отношении. Со всех сторон ее окружают естественные рубежи. Нет нужды доказывать степень неприступности Киева со стороны Днепра. Но кроме Днепра неоценимое значение для Киева имели его небольшие речки — Лыбедь (являвшаяся первой, естественной, линией обороны Киева со стороны поля), Крещатик, Клов, Глубочица, Киянка, Юрковица и др. Вместе многочисленными оврагами они образовывали такое количество естественно укрепленных гор (Старокиевская, Киселевская, Детинка, Щекавица, Лысая и др.), какого нет ни в одном другом районе Среднего Приднепровья. Киевская территория, как никакая другая, способна была принять и выгодно расселить большое число людей. И наконец, она располагала первоклассной речной гаванью, какой была река Почайна, впадавшая в Днепр у подножия Старокиевской горы».

Стратегическая позиция столь невероятной важности и выгоды никак не могла рассматриваться Древлянской землей как ненужная окраина и оставаться неосвоенной и бесхозяйной. Здесь не могло быть «вольного берега», предполагавшегося Забелиным, и потому никакая пришлая вольница не могла бы обосноваться здесь без форменной войны с владелицей Киевских гор. Да и Полянская земля могла бы отнять природный бастион Киевских гор у Древлянской только в результате войны.

В этом месте город не мог быть заложен в чужой земле, а только в своей. Заложить будущий Киев мог только князь Древлянский. И Древлянской земле явно была нужна здесь пограничная крепость против Полянской.

Но ведь Киев означает «крепость, заложенная Кием», то есть князем Кием Полянским, да и летопись утверждает это? Однако раскопки 1971 года (Гончарова и Толочко) показали иное. На высшей точке Старокиевской горы, возле нынешнего Исторического музея, возле храма Перуна (погребенного сейчас у входа в Исторический музей, но раскапывавшегося еще до революции видным археологом Хвойкой) и княжеского дворца VIII века был найден на материке культурный слой VI века с печью, полной керамики — древлянского типа. Керамика была так называемой пражско-корчакской культуры (Корчак — село на древней территории Древлянской земли, а Прага — нынешняя столица ЧССР). С этой свежей находкой меня знакомил в сентябре 1971 года в Киеве сам Петр Петрович Толочко, причем подчеркивал, что керамика древлянская. А в дальнейшем я узнал, что это крайняя восточная находка керамики пражско-корчакского типа.

Макушка Старокиевской горы входит в так называемый «город Кия», крепость, упомянутую в летописи и давно обнаруженную археологами (размером в 2 гектара). В таком близком соседстве с главным храмом Перуна Полянского (пусть тогда еще главным храмом не державы, а одной Полянской земли) и Полянским княжеским дворцом простолюдины, не только древляне, но и поляне, жить не могли. Стало быть, в VI веке здесь храма Перуна, княжеского дворца и даже полянской крепости еще не было.

Но вспомним слова Толочко об обилии здесь различных гор. И любопытно, что Старокиевская гора вовсе не контролирует ни Днепр, ни Почайну. К ним выходят три другие горы, отделенные от «города Кия» и друг от друга глубокими ярами и древним Боричевым взвозом, нынешним Андреевским спуском.

Это отдельно стоящая Замковая гора, она же — Киселевка (останец площадью около 10 гектаров, высотой около 80 метров, чуть ниже «горы Кия»). И это две тянущиеся к ней с разных сторон от Старокиевской горы острые шпоры — Детинка и Воздыхальница, около 1 гектара каждая. Именно эти горы и выступают здесь ближе всего и к Днепру и к Почайне. Именно они (а не Старокиевская гора) контролируют обе реки сверху и доступ на «гору Кия» снизу. Гора Кия лежит в их тылу, под их защитой.

Само имя Детинки (от «детинца») говорит о наличии здесь древней крепости. Наличие еще в глубокой древности крепостей и на Замковой горе и на Воздыхальнице сомнений у археологов не вызывает.

В 1982 году Киев торжественно отмечал свое 1500-летие, — его праздновали вся страна и весь мир. Это, конечно, означает, что 482 год — не летописная дата основания города, а установленная археологами в раскопках уже после 1971 года дата наличия на Киевских горах славянского поселения, еще не города. В будущем эта дата может оказаться еще более древней. Но пока что мы имеем уже не VI, а V век.

В связи с юбилеем высказывались разные точки зрения на основание Киева, и научные споры еще продолжаются. Я здесь в дебри этого вопроса углубляться не стану, замечу только, что, по византийским сведениям X века, киевская крепость носила загадочное для нас название Самбатас (русские имена в византийском источнике сильно искажены, и, как звучало «Самбатас» по-русски, мы не знаем). Имя «Самбатас» называли даже труднейшим сфинксом русской исторической географии, и ему посвящена обширная литература. На мой взгляд, вряд ли оно могло относиться к «городу Кия», который, разрастаясь, стал именем всего города. Гораздо естественней, что оно относилось к какой-то более древней крепости, какой могла быть одна из «выносных» крепостей, в тылу которых возвышалась Старокиевская гора.

Наиболее логичным решением загадки представляется мне построение в глубокой древности древлянских пограничных крепостей, контролировавших Днепр и Почайну, на Замковой горе с Детинкой и Воздыхальницей (имя последней считают произошедшим от позднейшего кладбища). Самая высокая гора лежала под их защитой, в их тылу, укреплять ее древлянам было незачем.

  Зорин А.Д., Кутовой А.И., Розенберг В.А. Киев Х - XIII веков. Карта-реконструкция. К., Мистецтво, 1971.

Яблоко раздора

Но если первые древлянские крепости здесь не носили имени Киева, то как же он стал Киевом? Полагаю справедливым следующее замечание Рыбакова: «Киев, расположенный на крайнем севере Полянской земли, на самой границе древлянских лесов, по всей вероятности, обязан своим возвышением борьбе полян с древлянами».

В VI веке мы все еще застаем в будущем «городе Кия» древлянское поселение. Иными словами, будущий Киев еще принадлежит Древлянской земле. Однако, по-видимому, где-то в VII веке обстановка круто изменилась. Князю Кию Полянскому как-то (ударом из-за Днепра в другом месте?) удалось завладеть этим важнейшим стратегическим плацдармом, не имевшим равных во всем Среднем Поднепровье. Ему потребовалась крепость уже против древлян, на командной высоте, глядевшей на запад. Он и выстроил ее выше старых древлянских крепостей и дал ей, естественно, свое имя.

Постройка «города Кия» выше старых древлянских крепостей была для Кия естественной как символически, на высшей точке рельефа, так и для новой задачи: развивать успех в глубь Правобережья Днепра (основная территория Полянской земли, как выяснил Рыбаков, лежала в Левобережье). Притом захват плацдарма Киевских гор был чрезвычайно важен для Кия не просто из-за высот. Он выводил устье Десны (полянской реки) из-под контроля древлян. Более того, он впервые давал полянам возможность контролировать оба берега Днепра, и притом в месте, запиравшем выход с верховьев Днепра, с Березины, Сожа и Припяти!

Поэтому такой важный, можно сказать бесценный плацдарм Кий стремился удержать любой ценой — и сюда была вскоре даже перенесена из-за Днепра столица Полянской земли. Удержать плацдарм удержали, но расширить его удалось только до Ирпеня. То, что новая крепость, а затем и новая полянская столица получила имя самого князя Полянского, захватившего этот бастион, показывает первостепенную стратегическую и политическую важность крепости.

Что являлось наиболее естественным средством для удержания правобережного плацдарма из Левобережья? Очевидно, военное снабжение Киевских гор по прямой линии через Днепр. То есть устройство здесь постоянного военного перевоза. Это и есть, видимо, отмечаемый летописью «Киев перевоз» (который в угоду Варяжскому дому в летописи пытались перетолковать как названный по перевозчику Кию, чье имя крепость носить ни в коем случае не могла). Нестор отводит подобную версию как неверную и подчеркивает, что Кий был князем, а не перевозчиком. Но имя Киева перевоза бытовало в Киеве и спустя века — и при таком развитии событий получает наконец разумное объяснение.

Борьба за киевский плацдарм была серьезной — это видно уже из того, что полянам не удалось ни расширить плацдарм за Ирпень, ни захватить правый днепровский берег к северу от устья Ирпеня. Древляне оказывали ожесточенное сопротивление Полянским захватчикам и обе эти линии сумели удержать. Но вернуть Киевские горы, в свою очередь, не смогли. Древлянская земля осталась нависать над Киевом, но владела Киевом отныне Полянская земля. Полагаю, что захвату и удержанию киевского плацдарма полянами косвенно содействовало то, что Полянская земля входила тогда в Хазарскую державу (на правах федеральной земли), а Древлянская нет. Из-за этого (общеизвестного в науке) обстоятельства древляне смогли, оправившись от внезапного Полянского удара, удержать свои позиции очень близко от Киева, на Ирпене и ниже его устья на Днепре, но вести наступательные операции против Полянской земли, означавшие вызов могучей Хазарии, оказались не в состоянии.

Все это означает, что ко времени Мала, Добрыни и Владимира древлянско-полянская дуэль из-за обладания Киевом и контролем над ним имела по меньшей мере четырехвековую давность. Это делает понятным и то, что Мал не желал свою столицу переносить в отнятый когда-то у древлян Киев, а захотел перенести столицу державы в древлянский Коростень, не запятнанный ничьим захватом. Это делает понятным и то, что его сын и внук, решив завладеть Киевом, оставляя его столицей державы, придавали немалое престижное и символическое значение контролю над Киевом древлянского Белгорода.

В 980 году был в какой-то мере взят реванш и в давней древлянско-полянской дуэли за захват Киевских гор Кием. Киев, это яблоко раздора между двумя землями, не был возвращен Древлянской земле, это Добрыня и Владимир сочли нецелесообразным (возможно, потому, что Киев был к тому времени традиционной, стабильной столицей державы, и перенос Малом этой столицы в Коростень не был поддержан другими землями державы и послужил одной из причин его неудачи). Зато в 980 году Киев оказался прочно в руках Древлянского дома, теперь уже в качестве его державной столицы, — и вдобавок оказался под прочным, обеспеченным Белгородом, контролем Древлянской земли.

Коростень, Овруч, Олевск, Малин, Чернигов, Любеч, Белгород, наконец Киев... Вот что такое была Древлянская земля, подарившая Руси в X веке Добрыню.

Валы, остановившие гуннов

Казалось бы, мы узнали о Древлянской земле предостаточно. Но нет, сюрпризы ее еще не кончились — у нее есть и южная граница. И она не менее информативна, чем восточная. Ее информация содержится не в летописи, и она молчала многие века. Но в последнее время, уже в наши дни, она заговорила.

...Вал огромен. Я особенно ясно ощущаю это, проехав сквозь разрез его и взобравшись затем на вал с наружной, «напольной», стороны. Высота его 8—9 метров, толщина — не менее 20 у подножия. А длина? В обе стороны вал уходит на километры, и конца его не видно.

Вал зарос травой. Сверху открывается обширная панорама. На севере, под защитой вала, ровное поле. На юге, куда смотрит напольная сторона, долина реки Виты. Перед валом глубокий когда-то ров, откуда и брали землюля насыпки вала. Сейчас за рвом змеится вдоль него дорога. Сам же ров — то глубже, то мельче, а местами и вовсе пропадает. Но сверху видна вся его трасса (включая засыпанные со временем участки), видно и то, что оноставлял единую систему с валом.

Гигантское сооружение, несомненно фортификационное, воздвигнутое фронтом на юг.

— Это один из наилучше сохранившихся Змиевых валов, — говорит Аркадий Сильвестрович Бугай, киевский ученый, исследующий валы. — Длина данного участка вала больше 8 километров. А северней, за его надежным прикрытием, мы нашли следы поселений, там был, видимо, резервный военный лагерь. Вита с Бобрицей — первая линия дальней обороны Киева с юга. Вал этот уцелел отчасти потому, что он не песчаный: грунт твердый — глина, чернозем. Однако для прочности в вал закладывали и деревянные конструкции, порой обжигая их. Мы берем из валов пробы дерева и угля на радиокарбонный анализ, чтобы определить возраст валов. Помогает в датировке и сопутствующая керамика, метод палеомагнетизма и тому подобное.

Так что же показал радиокарбон в данном случае? Даты поразили многих. Вито-Бобрицкая линия относится к 370-му году нашей эры! Вал выстроен круглым счетом 1600 лет назад.

Это IV век, время, когда гунны, ворвавшись в Восточную Европу, разгромили в Крыму Боспорское царство, а в степях Приазовья и Причерноморья — царства аланов и готов. Затем гунны двинулись на Запад. Гуннская гроза продолжала бушевать и в V веке. Царь гуннов Аттила побеждал императоров Царьграда и Рима, облагая их данью, покорил королей многих германских племен, наконец двинулся на самый Рим. И папа римский, выйдя ему навстречу, с великим трудом вымолил древнему городу пощаду. На западе Аттила был остановлен в 451 году в кровопролитной битве на Марне, то есть в нынешней северной Франции, менее чем в 200 километрах от Парижа. Вот докуда докатился грозный вал гуннского нашествия!

А начиналось все где-то около 370 года на юге нынешней Украины. Там, куда смотрит напольная сторона вала, на котором я стою с Бугаем. Нет, не здесь, рядом с Витой, а далеко на юге. Но валы стоят фронтом на юг! И люди, которые начали воздвигать их около 370 года, явно знали, что творится на дальнем Юге и против кого нужно строить эти валы.

И валы Вито-Бобрицкой линии сослужили свою службу. Гунны, разгромившие и покорившие десятки царств, заставлявшие трепетать Константинополь, Рим, Лютецию (будущий Париж), сюда, в земли приднепровских славян, не прошли! Ни в конце четвертого века, ни в пятом. Не прошли потому, что им заблаговременно преградили дорогу вот эти самые валы.

Змиевы валы

Исследования Бугая заняли два с половиной десятилетия и показали не только то, что несколько южней Вито-Бобрицкой линии стоит такая же Стугнинская линия валов, выстроенная против гуннов, но на сей раз надстраивавшаяся в VII веке против аваров (летописных обров). Они показали также наличие западней Киева (то есть преимущественно в Древлянской земле) многих сотен километров так называемых Змиевых валов разной сохранности, составлявших единую систему обороны.

Змиевы валы были до Бугая плохо изучены. Достаточно сказать, что на карте 1912 года их было нанесено всего 70 километров, а на карте Бугая, опубликованной им в Украинской Советской Энциклопедии, их теперь около 1000 километров!

Датировка валов до Бугая также была совершенно гадательной: их приписывали то Владимиру Красно Солнышко, то скифам. Бугай прошел по каждому валу на всю его длину и стал брать из них пробы на радиокарбон. Валы оказались разновременными и строились в продолжение целого тысячелетия. Конкретно со II века до нашей эры и по VII век нашей эры. Как правило, фронтом на юг. То есть последовательно против сарматов, готов, гуннов и, наконец, аваров.

Почему, собственно, валы называются Змиевыми? В своей брошюре «Змиевы валы — летопись земли Киевской» Бугай отмечает, что это народное название, основанное на легендах о древнем русском богатыре, победившем гигантского Змея-людоеда и запрягшем его в огромный плуг. Богатырь заставил Змея пропахать борозду, разумеется тоже сверхъестественных размеров. Отвал богатырского плуга и образовал при этом Змиевы валы (а бороздой был, стало быть, ров). Змей же, надорвавшись, издох.

«Змей, очевидно, аллегория, — пишет Бугай, — под которой кроется теперь полностью забытый, а когда-то реальный образ грозных кочевников». Действительно, такая символика свойственна народному эпосу. Гунны, авары и другие кочевники вполне могли слиться в сказочно-эпический образ Змея.

Зерном поэтического образа богатырской пахоты со змеевой запряжкой также могли послужить реальные события. Использование славянами в той обстановке труда военнопленных гуннов и аваров на строительстве валов очень вероятно. Вместе с тем строили их в основном явно сами славяне, их руководящая рука ощутима в замысле фортификационной системы.

Так обстоит дело с названием Змиевых валов. Его фольклорный характер был, положим, науке ясен уже давно. Но связать его именно с гуннской и аварской эпохами удалось лишь в результате исследований Бугая.

Недавно в Киеве на территории музея-заповедника «Киево-Печерская лавра» открыт специальный музей Змиевых валов. Там можно не только увидеть в экспозиции карты-схемы и фото, но и получить консультацию, как добраться до различных участков этих валов разных веков. Из них более 600 километров лежат на древлянской территории.

Великая Древлянская стена

Легко заметить, что 900-летний период строительства Змиевых валов лежал задолго до времени Добрыни. Однако он далеко не безразличен для понимания деятельности Древлянского дома и лично Добрыни. Змиевы валы показывают, что он унаследовал традицию русского патриотизма и мастерства обороны, которая уже тогда насчитывала более тысячи лет. Нельзя считать случайностью, что именно Древлянская земля, целую тысячу лет (по VII век) сдерживавшая и отражавшая агрессию сарматов, готов, гуннов и аваров, в IX—X веках оказалась в авангарде общерусского Сопротивления новым захватчикам и угнетателям — варягам.

Дело в том, что из обследованных Бугаем систем валов самой мощной оказалась именно древлянская. Шоссе Киев — Житомир (Коростень и Малин лежат северней его) пересекает целых четыре полосы древлянских валов. На этих участках они по большей части плохо сохранились, их остатки сейчас невысоки. Южней проходит пятая линия — прямой вал длиной 120 километров от Фастова почти до Житомира. Еще южней лежат другие древлянские линии. Короче говоря, княжество Древлянское было опоясано с юга подлинной Великой Древлянской стеной!

Она строилась в течение 900 лет. Ее разрушенные временем валы были первоначально 12-метровой высоты. Линии валов ставились фронтом на юг и неуклонно продвигались все дальше в том же направлении. Новая угроза вызывала необходимость в новых, выдвинутых еще дальше вперед линиях валов. За девять веков оборонительные валы Древлянской земли прошагали таким образом на юг 200 километров. И столь методическое продвижение в одном направлении подтверждает, что все эти 900 лет здесь жил один и тот же народ, был один хозяин.

На 58-м километре Житомирского шоссе Бугай показывает мне вал 450 года. Он здесь еле заметен. Но возле него я вижу обелиск с орденом Великой Отечественной войны. По древлянскому валу, остановившему полчища Аттилы, проходил в 1941 году передний край дальней обороны Киева... Да, строители Змиевых валов великолепно знали, где выбирать рубежи для обороны родной земли.

Генеральная идея этой глубоко эшелонированной фортификационной системы состояла в том, чтобы останавливать конницу кочевников (их главную боевую силу), заставляя их спешиваться. И система оказалась успешной.

Гунны в Коростене

Стоя на русских валах, остановивших гуннов, я неожиданно вспоминаю «площадку казней» в Коростене. Ту самую, о которой местное предание гласит, что с нее бросали людей в Уж во времена злого царя Аттилы.

Узнав эту легенду в Коростене, я быстро отвел имя и время Аттилы как анахронизм, обычный в устном фольклоре, и стал искать, кого могли здесь сбрасывать в Уж в X веке. Но похоже, что я с этим выводом поторопился. Отсюда могли бросать людей в Уж и во времена Аттилы!

Я тогда спросил себя, а был ли Коростень, была ли вообще Древлянская земля во времена Аттилы? Но теперь-то мы знаем — была. А стало быть, казни могли совершаться здесь и при Аттиле, и даже до него. Русских пленников гунны уводили в Степь. Гуннских пленников древляне уводили в свою землю. Что же с ними делали? Кого-то, возможно, выменивали на пленных древлян. Основную массу, очевидно, использовали как рабов (я уже говорил, что они могли работать и на строительстве валов). Но кого-то из них могли доставлять как боевой трофей в главный храм Даждьбога и торжественно казнить там.

Когда я вспомнил легенду, то решил, что лютовать в Коростене должен сам Аттила. А это было географически неправдоподобно. Я отвел возможность того, что Аттила казнил древлян и, как показали Змиевы валы, отвел справедливо. У Аттилы для этого оказались руки коротки. И у его предков IV века тоже.

Но гунны все-таки в Коростень попадали как пленные. И обратной возможности, публичной казни в Коростене кого-то из гуннских опричников злого царя Аттилы (или его предков), осмелившегося посягнуть на свободу Древлянской земли, — я не учел. А такая казнь вероятна, она была вполне в нравах эпохи.

И на русских валах, остановивших гуннов, мне вспоминается поэтому не только местное коростеньское предание, но и меткое замечание Полевого о том, что Древлянская земля оказалась для Игоря страшней Царьграда. Не был ли Коростень орешком покрепче Царьграда и во времена аваров и гуннов?

Древнерусские «государства-крепости».

Выявленная Бугаем система Змиевых валов показала, что Древлянская и Полянская земли не были новообразованиями, возникшими сравнительно незадолго до времен Добрыни, а были уже тогда стабильными политическими единицами многовековой давности. Короче говоря, прочными государствами.

Не слишком ли это смелое слово для IV—VII веков — государства? Нет, Бугай приводит веские аргументы: «Шутка сказать, прямой вал от Фастова почти до Житомира тянется на 120 километров! Как же прикажете называть хозяина такого строительства? Сооружения подобного размаха под силу только государствам».

Но не в одном размахе работ дело. Карта показывает, что о бессистемности валов и речи быть не может, ибо на большой территории они строились по единому плану. Хорошим примером служит долина Здвижа, реки, текущей внутри Древлянской земли (считая от Киева, это второй водный рубеж, следующий за Ирпенем; Ирша, на которой стоит Малин, — четвертый). Несколько линий валов идут здесь, точно продолжаясь по обе стороны Здвижа. Такая планировка свидетельствует, что валы тут строило одно государство. В Левобережье Днепра Бугай обнаружил самостоятельные системы валов, спланированные иначе, — там явно было другое славянское государство. (Как читатель помнит, Рыбаков выяснил, что там была основная территория Полянской земли.)

Возникает вопрос, признает ли летопись существование этих государств? С одной стороны, летопись признает, что у каждого племени было издавна (без дат, даты в летописи появляются только в канун приглашения на Русь Варяжского дома) по собственному княжению. С другой же стороны, летопись пытается создать впечатление, будто эти княжения никакой роли в сложении державы не играли и были всего лишь отсталыми племенами. Так, их населению (не одним древлянам, но чуть ли не всем, кроме полян) приписывается «зверинский» образ жизни. Так, признавая наличие примерно дюжины русских «племенных» княжеств, летопись старательно замалчивает (как будто бы несущественные) имена всех их династий и почти всех князей. Так, она приписывает активную положительную роль в создании державы и в руководстве ею одному Варяжскому дому, а прочие земли рисует то смутьянами, то пассивным материалом в руках Варяжского дома. Короче говоря, летопись намеренно создает впечатление, будто русские земли — не настоящие княжества, а только территории обитания племен, хотя и с князьями.

Но система Змиевых валов показывает, что русские земли еще за столетия до IX века были государствами, что термин «земля» означает не территорию, а именно государство. И что все попытки летописной информации доказать обратное являются искусственной конструкцией, хорошо продуманной ложной версией.

В широкой полосе бассейна среднего течения Днепра летопись знает, кроме Полянской и Древлянской, еще ряд русских земель — Северскую, Радимичскую, Уличскую, Дреговичскую, Волынскую. Часть из них, лежа северней, прикрыта от Степи полянской и древлянской территориями, их Змиевыми валами (то есть не нуждалась в мощной системе собственных). Но ясно, что в IX—X веках все эти земли не просто места расселения племен, а стабильные вековые княжества со своими органами государственной власти.

Каковы же были эти органы власти?

Мы их знаем на примере княжества Древлянского — своя княжеская династия, свой небесный князь, бог-гарант нерушимости княжества, его жреческая коллегия, земельная дума с широкими полномочиями. Прибавим сюда народные собрания более низкого уровня — городские веча (они зафиксированы в летописи в ряде земель в XI веке, но явно восходят к гораздо более раннему времени). Известно и наличие сословий, например бояр, волхвов (то есть языческого духовенства), вольных вечников.

Есть все основания считать, что такая модель государственности типична (по крайней мере, до подчинения власти Варяжского дома) для всех русских княжеств, а вовсе не была исключительно «древлянской аномалией». Не будучи государствами уже в IV веке, они просто не могли бы тогда строить системы Змиевых валов.

Но если русские княжества были государствами еще в глубокой древности, то какой же формации? Рабовладельческими? Феодальными? Или еще какими-нибудь? На этот вопрос ответить можно.

Большинство населения исконных русских княжеств было свободным. Рабство было редким исключением, а феодального закрепощения и гнета еще не существовало. Основой народных вольностей, которые мы видели во всем блеске на примере восстания Мала, служили право и долг каждого свободного мужчины носить оружие и участвовать в вече (или посылать своих выборных представителей в земельную думу). Это же право было основой военной силы княжеств. Такие дофеодальные государства в науке именуются «варварскими». Термин этот не означает никакого «дикарства». Он возник от «варваров», опрокинувших рабовладельческую Римскую империю как раз благодаря своему гораздо более свободному общественному строю.

Летописная информация не раз принималась историками на веру, и отсюда делался вывод, что племена-де жили родовым строем, а государство на Руси возникло из разложения этого родового строя лишь в IX веке, и притом сразу в виде державы. Но в свете Змиевых валов становится ясно, что держава, Киевская Русь, возникла вовсе не из разложения родового строя, а на прочной основе вековой русской земельной государственности, выросла из русских княжеств, сохранившихся и внутри державы и бывших на деле основой ее могущества. И действительно, если бы русская государственность родилась в процессе феодализации из разложения родового строя, результатом должно было бы стать создание раздельных княжеств, а вовсе не великой державы, состоящей из дюжины княжеств.

Между тем то, что земли старше державы, признает и летопись, но, когда возникли сами русские земли, не указывает: упоминание об исконных земельных княжениях содержится в недатированной части летописи (то есть до середины IX века). О времени создания земель, княжеств оставалось лишь гадать — и в науке высказывались об этом самые разные мнения. Теперь же для приднепровской группы земель Юга «выложен на стол» такой серьезный признак государственности, как многие сотни километров мощных пограничных укреплений с датами с IV по VII век.

Не зря Бугай говорит: «Такой огромный памятник до сих пор не работал на науку, а ведь он несет колоссальную информацию».

Она не ограничивается одной трассой валов. Так, удалось выявить около десятка различных конструкций валов, применявшихся в зависимости от условий местности, грунта и т. п. Удалось также проследить признаки городищ (крепостей) позади линии валов через каждые 6—8 километров. При такой системе на самих валах достаточно было выставлять дозоры: по тревоге можно было подбросить резервы к любому угрожаемому пункту в течение часа, просто сбежаться. А на конях и еще скорее.

Такая система опять-таки исключает рабовладение как строй, а предполагает свободное и вооруженное население (нечто вроде казачества). Система обороны оказалась очень разумной: ведь, чтобы выставить постоянный гарнизон на валах на протяжении всех их сотен километров, потребовались бы несметные силы, каких княжество не имело. А так все решалось. Линия пограничных валов превращала каждое древнерусское государство Юга в грандиозную крепость. И обойти ее через территорию соседа было нельзя, ибо линии Змиевых валов соседних русских княжеств были «состыкованы».

Первое тысячелетие русской истории

Таким образом, Древлянский дом был наследником более чем тысячелетней традиции русской государственности (полное отличие от Варяжского дома). Система Змиевых валов буквально вынуждала княжества Среднего Приднепровья при любом их соперничестве и взаимных счетах к федерации, чтобы устоять против грозных кочевников. И сама Киевская Русь вовсе не была создана пришлым Варяжским домом, а выросла постепенно из таких земельных союзов как федерация земель, как могучая федеративная империя.

В этой связи примечательно, что еще Середонин, создатель первого русского курса исторической географии, задолго до того, как началось исследование древлянских Змиевых валов, обратил особенное внимание на Древлянскую землю и высказал мнение, что узел русской истории завязался именно в Древлянской земле.

Середонин отметил, например, что в ней гидронимия (то есть названия рек и других водных объектов) вся славянская, тогда как в лежащей к северу от нее Дреговичской земле много «балтизмов», а в Левобережье Днепра и Причерноморье хватает других языковых пластов. Он писал:

«Это была прародина славянских племен, на этом пространстве мы не могли подметить присутствия какого-либо иного народа... Славяне, жившие к западу от Днепра, от Киева, не знали над собой чуждой власти, у них были свои князья, о которых упоминает еще Прокопий (византийский историк VI века. — А. Ч.), были у них свои лучшие мужи и города; они, представляется мне, должны были быть значительно сильнее, более дорожить своей свободой, чем разрозненные славянские выходцы».

Таким образом, Середонин прародиной русского народа считал Древлянскую землю, откуда «разрозненные выходцы», то есть древляне, заселяли другие территории на севере и востоке да и на юге, создавая постепенно новые славянские земли. Указание же на Прокопия ставило Древлянскую землю в прямую связь с могущественным Антским союзом (так и не покоренным аварами, но распавшимся, ослабнув в войнах с ними). Мнение же Середонина о большей силе и свободолюбии Древлянской земли по сравнению с другими русскими землями очень гармонирует с той ролью, в которой мы застаем Древлянскую землю во времена Добрыни, с тем, что именно она и ее княжеский дом оказались в X веке в состоянии оказать наиболее сильное сопротивление деспотизму Варяжского дома.

Середонина интересовали, однако, не столько отдельные события и их точные даты, сколько выяснение исторической арены, то есть районов, занятых различными племенами и народами, и путями их передвижения. Это и побудило его обратить пристальное внимание на Древлянскую землю, на исконность и стабильность ее славянского населения. Но мы теперь, благодаря исследованиям Бугая, можем окинуть взглядом и довольно связную картину событий.

Да, русская история насчитывает не одно, а два тысячелетия! Но непрерывная историческая преемственность связывает русских (а также украинцев и белорусов, таких же потомков древнерусской народности) вовсе не с сарматскими кочевниками — роксоланами, как ошибочно полагал Иловайский, а со славянскими земледельцами лесного Приднепровского края и лесостепи, как считал Середонин. Начавшаяся расшифровка исторического свидетельства Змиевых валов неожиданно наполнила первое тысячелетие русской истории событиями. Ведь валы говорят не просто о высоком мастерстве строительства укреплений (что само по себе немаловажно), а именно о событиях — они дают картину древнерусской обороны, указывая, когда и против кого она создавалась.

Общая картина такова: на протяжении этого тысячелетия лицом к лицу стоят две силы — беспокойная Степь и славянский Лесной край. На дальнем Юге, в степях Причерноморья и Приазовья, возникают и рушатся одна за другой империи различных пришлых народов, а в славянском Приднепровье все это время прочно стоит обращенная фронтом на юг стена, надежно защищающая его независимость от беспокойного Юга. Стена, поставленная впервые во II веке до нашей эры, так ни разу и не прорвана. Она методически продвигается все дальше на юг, вплоть до VII века, что подводит нас почти вплотную к кануну той эпохи, когда мы застаем Древлянскую землю в авангарде общерусской борьбы против Варяжского дома (династии, которую сама летопись, всячески превознося ее, определенно рисует как династию иноземную, появляющуюся внезапно и лишенную корней в истории самой Руси). Первое тысячелетие русской истории заполнено успешной борьбой против сарматской, готской, гуннской и аварской агрессии.

Великая Древлянская стена подтверждает важность указания Середонина на роль Древлянской земли в этот период, проясняет и документирует активное участие ее в этой борьбе. Расширение исследований Змиевых валов на полянское левобережье Днепра поможет прояснить также роль ее соседки — Полянской земли. А распространение исследований валов на территории других южнорусских земель обещает дать ценнейшие сведения и об их древнейшей истории.

Но уже сейчас Змиевы валы поставили крест на целой группе «степных» теорий — роксоланской, готской, скифской (скифы будто бы ограждались ими от «дикарей» северных лесов). Многие ученые ошибочно видели в южных степях арену и движущую силу начала русской истории. Но на поверку оказалось, что «дикари» жили вовсе не на север от степей и что Змиевы валы искони защищали не Степь от Лесного края, а Лесной край от Степи! Змиевы валы показали, что славянский Лесной край не мог входить ни в сарматскую империю, ни в готскую, ни в роксоланские владения, ни в державы гуннов и аваров! Стена валов подобной силы, обращенная фронтом на юг, не могла стоять внутри никакой южной державы. Змиевы валы показали, что славянский Лесной край целое тысячелетие видел в Степи не благодетелей, а перманентно враждебную силу — и сумел держать ее на расстоянии.

Для такого взгляда славяне имели веские основания: каждая новая волна переселения народов в южных степях приводила к разгрому городов, крушению культуры, смене столиц, запустению целых областей. Сарматы уничтожили столицу Скифии в нынешней Каменке на нижнем Днепре — и она (площадью в 12 квадратных километров) навсегда осталась лежать в развалинах. А свою ставку сарматы разбили в нынешнем Новочеркасске — и от нее тоже в дальнейшем ничего не осталось, так как готы, в свою очередь, громили чужие столицы. О хозяйничании гуннов и аваров и говорить не приходится. Очередные пришельцы ничуть не считали себя преемниками покоренных, изгнанных или истребленных народов, они чувствовали себя лишь завоевателями.

А в Лесном крае картина была диаметрально противоположной. Здесь не наблюдается никакой смены населения, никаких погромов цивилизации. Здесь очевидна непрерывная преемственность обороны и ее методов. Стена валов выстроена, поддерживается и совершенствуется одним и тем же народом. И система Змиевых валов дает убедительный ответ на вопрос (который, к сожалению, задавался слишком редко): что же помешало всем хозяевам причерноморских степей захватить славянский Лесной край? И сердцем его, очевидно, и была Древлянская земля с ее могучей многолинейной системой Змиевых валов.

Да, сооружение такой грандиозной системы пограничных укреплений могло быть под силу отнюдь не отсталому племени (и вообще не племени), а только государству. Становится ясно, что Древлянский дом, любимец былины, не возник внезапно из небытия. Ко времени Добрыни у Древлянской земли (и ее династии, какой бы по счету эта династия не была) стояла за плечами более чем тысячелетняя традиция государственности. И обороны родной земли! Ее наследниками и знаменосцами выступают, вполне сознавая это, Мал, Добрыня и Владимир. Им не нужны были экспедиции, чтобы знать, где проходят все линии древлянских валов.

Надо удивляться прозорливости Середонина, сумевшего разгадать историческую роль Древлянской земли в первое тысячелетие русской истории, совершенно не подозревая ни о ее мощной системе Змиевых валов, ни о роли Древлянского дома в X веке. Но следует сказать и о том, что мнение Середонина было преувеличенным: «государствами-крепостями» были в глубокой древности, очевидно, и другие русские земли — Полянская, Северская и так далее.

Узел русской истории завязался в широкой полосе Среднего Поднепровья — и исследования стали показывать, что линии валов соседних княжеств были согласованы, состыкованы. Без этого степная конница легко обошла бы валы любой земли, прорвавшись через соседнюю. Княжества лесной и лесостепной полосы при любых счетах между собой могли выстоять, уцелеть перед лицом грозных врагов на Юге, только создав соединенными усилиями сплошную стену, без зияющих просветов, открытых для конницы степняков. Характерно, что древлянско-полянская дуэль за природный бастион Киевских гор, при всей своей ожесточенности, не помешала их совместной борьбе против Степи и объединению в дальнейшем обеих земель в федеративную державу с центром в Киеве. Второе тысячелетие русской истории органически вырастало из первого.

Почему же летопись молчит о Змиевых валах? Бугай этот вопрос ставит: «Неясно, почему в «Повести временных лет» подробно рассказывается о том, как авары притесняли дулебов, но ничего не сказано про ту титаническую работу, которую выполнило для своей защиты население Киевщины? Почему?»

Вопрос поставлен применительно к аварам, но он шире — ведь валы против аваров были лишь самой внешней линией системы, они венчали целое тысячелетие строительства валов. А замолчана не только оборона самой Руси от аваров (обров, по летописи), но и все тысячелетие успешной русской обороны от Степи.

Может ли это объясняться неосведомленностью летописца? О заграничных дулебах случайно услышал, а вот о собственных Змиевых валах столь же случайно ничегошеньки и не слыхивал... Нет, такое стечение обстоятельств абсолютно исключено. Если бы Змиевы валы стояли где-нибудь на северной окраине Новгородской земли, это можно было бы допустить. Но ведь колоссальная система валов находится в радиусе всего 60 километров от Киева. Не заметить их в XI веке, когда в Киеве составлялась летопись, было положительно невозможно. Тем не менее летопись о них молчит. Вернее — она их намеренно замалчивает.

Перед нами фальшивка совершенно гомерического масштаба: история Руси начинается в летописи на целое тысячелетие позже, чем она началась на самом деле. А более раннее время занято лишь перечислением «племен», да к тому же «отсталых».

Словом, придворная летопись узурпаторского Варяжского дома старательно создавала впечатление, будто до прихода Рюрика на Руси был политический и культурный вакуум, будто русские не умели наводить порядок в своем доме.

Если бы в летописи было воздано должное той многовековой великолепной системе укреплений против Степи, которую создали русские за века до появления Варяжской династии, то у читателя ее неминуемо возник бы вопрос: зачем при столь развитой государственности русским могла понадобиться Варяжская династия?

Фактически ради династического мифа Варяжского дома первое тысячелетие русской истории было сознательно выброшено из официальной хроники. Варяжский дом Рюрика и его приспешники учинили в русской истории чудовищный погром. Змиевы валы наглядно показывают масштабы этого погрома, когда из хроники вычеркивались целые столетия и лучшая, патриотическая слава Руси.

Остается еще заметить, что, поскольку вся система Змиевых валов была выстроена против Степи, она не могла оградить Русь от броска варяжских узурпаторов из Новгорода на русский Юг.

Я стою на Детинке

Расставаясь с юностью Добрыми, я бросаю прощальный взгляд на Киев. Я стою на узкой незастроенной «шпоре» горы Детинки — там, где возвышалась когда-то одна из древлянских крепостей, выстроенных на Киевских горах далекими предками Добрыни.

Под горой, внизу, древние ремесленные слободы Гончары и Кожемяки. Прямо передо мной — отдельно стоящая Замковая гора, правей нее — изогнутая «шпора» горы Воздыхальницы. Древлянские крепости стояли на обеих горах. А между ними идет с Подола Андреевский спуск — древний Боричев взвоз, фланкируемый когда-то со всех сторон этими крепостями. Им поднимались в 945 году в великокняжеский дворец послы Мала Древлянского, чтобы требовать переезда Ольги и Святослава в Коростень. Им же поднимались на Гору после веча на Торговой площади восставшие киевляне в 1068 году, чтобы освободить и возвести на трон Всеслава.

Пройдя между Замковой горой и Воздыхальницей, Андреевский спуск делает крутой поворот и идет дальше вверх между Воздыхальницей и Старокиевской горой. Вот и она сама, Старокиевская гора, тоже прекрасно видная с Детинки. Здание Исторического музея ясно указывает место в городе Кия, где стояли первопрестольный дворец Руси (здесь прошла часть долгой рабской службы Добрыни) и храм Перуна Полянского (варяжского Змея Горыныча, чей жертвенник Добрыня с Владимиром погасили в 980 году).

Вот она, днепровская твердыня, комплекс четырех крепостей доваряжского Киева! Крепости давно исчезли, но горы целы, и система обороны здесь ясно читается и сегодня. Я любуюсь с Детинки дивной панорамой и думаю, что все здесь связано с судьбой Добрыни, с его родом и с миром русской былины.

И дорога к собственным подвигам Добрыни, запомнившимся и былине и летописи, открылась тоже здесь, в 970 году. Я гляжу с Детинки. Вон там, в древнем княжеском дворце Киевичей, Святослав вручил в том году Добрыне и Владимиру правление Новгородской землей. Вон там, по Боричеву взвозу, они спустились со свитой к ладьям. Вон там, по Днепру, Добрыня поплыл с мальчиком Владимиром на Север, в Новгород.

970 год. Ладьи плывут вверх по Днепру. Годы рабства, все невзгоды Добрыни остались далеко позади. На Север едет шурин Святослава, брат великой княгини всея Руси Малуши,- нет! - Малы Древлянской, регент княжества Новгородского. И над его флотилией гордо реют в согласии знамя дома Рюрика и знамя Древлянского дома, с которого глядит лик Даждьбога Древлянского, Красно Солнышко русской свободы.

Добрыня едет на Север среди глубокого мира в державе и в зените почестей. Но он не знает, какие тяжкие испытания ждут его впереди, не знает еще, какие подвиги ему предстоит совершить самому, не знает, что они затмят подвиги Мала и завершат отцовское дело. Добрыня едет править Новгородом. Но вскоре на него, Добрыню, будут обращены с надеждой взоры всей Руси.

И